Голос ударил из угла — звонкий, ломкий, на грани визга.

Мариса стояла, вцепившись в столешницу, и глаза её, (здоровый и заплывший) горели на зарёванном лице злым огнём.

— Вы ЧТО⁈ — она обвела нас всех взглядом. — Бумагу⁈ С печатью⁈ Вы… вы хотите сказать, что это всё вот так и останется⁈ Он там дрыхнет сейчас! Отсыпается! А вы тут виру за меня считаете, печати ставите!.. — голос сорвался, её затрясло, слова пошли вперемешку с рыданиями, всё громче, всё бессвязнее — про то, что никому не нужна, про то, что все трусы, про то, что лучше б её собаки в овраге… — и это была уже настоящая истерика, некрасивая, захлёбывающаяся, от которой у взрослых мужиков каменели лица и опускались глаза. Молчали все. Но я видел, что это молчание как плотина, за которым скапливается бурный поток.

И тут от дверей раздался спокойный женский голос:

— И что здесь произошло?

Это была Елена.

Она вошла быстрым шагом, простоволосая, с дорожной сумкой через плечо, но по-прежнему ослепительная. — а за ней ввалились запыхавшийся Генка и прихрамывающий Ратибор с лютней за спиной. Генка, видно, нёсся всю дорогу туда и обратно: рубаха взмокла, грудь ходила ходуном.

Интересно, откуда ратибор прискакал? Я его вчера с вечера не видел.

Елена окинула зал одним цепким взглядом. Толпа, избитый на лавке, рыдающая девочка, и оценила обстановку быстрее, чем я успел бы её обрисовать.

— Я с ней поговорю, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Уведу и осмотрю. Ситуация деликатная и она не для мужских ушей. — Взгляд её прошёлся по мужикам, как холодная вода. — Макс, напои раненого тем зельем, что я оставляла для Тихона. И своё тоже можешь дать. Я потом его осмотрю, никуда он не денется. Мариса. Пойдём, милая. Пойдём со мной.

И Мариса, без споров, пошла за Еленой опустив плечи. Она всхлипывала, спотыкаясь, но пошла: Елена не тянула её, не обнимала, просто шла рядом, чуть впереди, открывая дорогу, и говорила что-то тихое, слышное только им двоим. Дверь задней комнаты закрылась за ними.

Мужики молча проводили их взглядами.

Секунду висела тишина.

— Ну, — сказал Демид. — Лекарка при деле, вот пускай свои женские дела и обсуждают. А мы, мужики… — он обвёл толпу взглядом, — а мы, пока суд да дело, сходим-ка к барону. Потолкуем.

— А жалоба Грегору… — начал было Сергей, но его голос потонул в шуме.

— И правда, чего ждать-то⁈ Грегор твой когда ещё приедет!

— А если этот нынче тихонько соберётся да уедет⁈ А через полгода — вернётся! С солдатами! Да со своими бумагами! Вот тогда точно управы не будет!

— Прижать его! Сейчас! Чтоб от страха обгадился! Чтоб знал: сунется еще и костей не соберёт!

— Прижа-а-ать гада-а!

Толпа развернулась к дверям всей массой — и удержать её не смог бы уже никто.

Я поймал Генку за плечо.

— Стой ты, куда!

— Прижать гада, — чётко ответил парень.

— Ну нет. Ты остаёшься.

— Макс!.. — он аж задохнулся от обиды.

— Слушай меня. — Я развернул его к лавке, где хрипел Виктор. — Здесь раненый. Здесь Мариса с Еленой. Кто-то должен быть при них надёжный, кому можно доверять. Если Виктору станет хуже, бежишь за нами со всех ног. Если кто чужой сунется к дому, орёшь так, чтоб на том конце деревни слышали. Понял? Это не в стороне отсидеться. Это, пост.

Генка посопел. Посмотрел на Виктора, затем кивнул насупленно, но твёрдо.

— Понял, покараулю.

Вот и верно, не хватало ему ещё лезть.

Пока толпа высыпала во двор, я быстро забежал в свою комнату и схватил сумку Антония. Нашёл там пару зелий, одно Еленино, второе оставшееся от Антония.

Посмотрел какого из них эффект сильнее. Вышло так, что зелье Антония было куда эффективнее. Жалко его запасы тратить, ведь уже не восполнить. Но зелья это лишь зелья. А Виктор, хоть и вредный, но человек.

Я вылил зелье в кружку и размешал с водой.

Подошёл к Виктору и протянул ему кружку. Едва не отшатнулся, напоровшись на его взгляд.

Он смотрел исподлобья, как на врага. Один его глаз почти весь был залит кровью потрескавшихся капилляров.

— Вот, это целебное зелье. Его еще Антоний готовил.

Виктор молча глядел на меня. Он кажется даже дышать перестал. Затем медленно принял кружку у меня из рук.

— Это целебное зелье, оно ускорит заживление ран.

Виктор молча кивнул, поморщившись от боли, затем выпил.

Николай стоял рядом, не глядя на рассасывающуюся толпу.

Я тоже стоял рядом, пытаясь решить для себя, что верно.

— Я здесь останусь, дождусь ответа Елены да с Виктором потолкую, давно пора бы, — сказал он, затем повернулся к стоящему рядом Анатолию. — Ты лучше сходи, да проконтролируй, чтобы они беду на себя не навлекли. Макс, ты тоже иди, но не суйся в толпу. Смотри и запоминай.

Николай остался с Виктором, а я, Анатолий, Сыч, Тихон с посохом и, увязавшийся за людьми, чем-то до крайности смущённый Ратибор, вышли на улицу следом за толпой.

Интерлюдия 7. Горькое зелье

Толпа ушла и таверна в один миг погрузилась в тишину.

Ещё минуту назад зал гудел, кипел, грозился вилами и хлопал дверями, а теперь всё это схлынуло разом и устремилось вниз по улице, к Петровому двору. Какое-то время сквозь стены ещё доносился удаляющийся гул, топот, чей-то надсадный крик, но потом и он растворился.

Виктор лежал на лавке у окна и слушал эту тишину.

Слышно в ней было немного. Поскрипывали половицы под осторожными шагами Генки, которые уже все ногти сгрыз. Ему было интересно пойти с толпой и поглядеть, что там будет, но он обещал Максу подерживать порядок здесь.

Мальчишка, оставленный «на посту», честно обходил дозором зал, заглядывал в окна и каждые пару минут возвращался к лавке Виктора, проверить, дышит ли. Из-за того внимания, Виктор едва держался чтобы не гаркнуть. Потрескивал очаг. А из дальней комнаты, из-за плотно прикрытой двери, доносились приглушённые голоса: Один ровный, бесконечно терпеливый женский голос и второй, жалобный, вперемешку со всхлипами.

Местная знахарка возилась с девчонкой.

Из разговоров Виктор уже понял, что это та самая девчонка, которую вчера… он так и не смог спасти. Иначе она бы сейчас не плакала навзрыд. Значит и здесь Виктор опростоволосился.

Виктор прикрыл здоровый глаз. Дышать было больно, рёбра, наспех стянутые перевязкой, на каждом вдохе вгоняли в грудь раскалённые гвозди, но боль тела была понятной, честной, терпимой. Хуже была другая, и к ней никакие перевязки не прикладывались. Он не успел, и не смог помешать. И теперь каждый всхлип из дальней комнаты, резал его будто ножом.

— Да в порядке всё со мной! — рявкнул Виктор, когда Генка в очередной раз остановился у лавки, заглядывая в его лицо и определяя, вздымается ли грудь.

Генка отшатнулся. Виктор и сам уже пожалел, что рявкнул. Грудь моментально сдавило болью.

Но не только это доставляло ему боль.

Он в таверне Николая.

Грешно поминать старое, но он долго не забудет, как светились глаза Марии при виде него. А еще он помнил, как в начале супружеской жизни, Мария всё вздыхала о молодом еще Николае. А теперь Виктор лежит не где-нибудь, а здесь, в его таверне.

А ещё… Его не отпускал Макс. То как он подошёл, глядя сверху вниз, и будто подачку, протянул ему кружку.

— Вот, это целебное зелье, оно ускорит заживление ран.

Сунул, как собаке и всё, ни слова больше. Развернулся и пошёл к двери. Еще и сопляку этому сказал присматривать, будто Виктор немощь.

В голове у него гудело.

Вот оно, значит, как. Поднёс подачку… Милостыньку старому пердуну, который его когда-то выгнал, а теперь валяется, поверженный, и деваться ему некуда. Красиво вышло, ничего не скажешь: вся деревня видала позор Виктора, и превосходство этого сопляка. Небось, доволен собой. Небось, внутри ликует: что, дядька Виктор, который меня за порог прогнал, а он теперь его с ложечки, при всём честном народе…