– Я вспомнил кое-что сегодня. Нашу поездку на побережье на том самом байке, который ты продала Артуру. Ты нашла на песке ржавый ключ и сказала, что он от двери в параллельный мир, где вечное лето.

Мы тогда страшно поругались. Я не хотела ехать на его мерзком байке, но он так канючил, что пришлось сдаться, только чтобы больше не слышать его нытья. В конце концов, мы промокли под дождем и молчали всю обратную дорогу.

– Смутно, – сказала я, отпивая воды. – Память – штука субъективная, – я вспомнила наш сегодняшний разговор с Сомсом. – Особенно цифровая.

Дан улыбнулся.

– Возможно. Но мне очень хочется вспомнить все, что происходило с нами.

Стакан чуть не выскользнул из дрогнувших пальцев. Наверное, я слишком громко поставила его на стол. Андроид поднялся, чтобы унести тарелки.

– Кстати, я проверил систему полива сада. Кажется, ты давно не включала орошение для роз. Они могут погибнуть.

– Я пойду приму душ, – небольшое усилие, чтобы придать тону беспечную игривость, – не скучай без меня.

– Мне пойти с тобой? – спросил Дан. – В душ?

В его глазах мелькнуло что-то узнаваемое – та самая тень азарта, что появлялась в них раньше. До своей смерти он любил заниматься сексом в душе. А я терпеть не могла тесное, скользкое пространство и вечно замерзающую спину.

– Нет, нет, – быстро ответила я, чувствуя, как по щекам разливается краска. – Тебе, наверное, вредна влага. Мало ли что…

Дан пожал плечами:

– Инструкций по этому поводу нет.

– Все равно… – я отступила к коридору, увеличивая дистанцию. – Лучше поберечься.

Душевая комната встретила меня прохладной белизной. В окошко под самым потолком пробивались солнечные лучи.

Я щелкнула сенсором, и мир сузился до размеров стеклянной кабины. Сначала – тихий щелчок, затем – шипящий вздох гидравлики, и наконец – оглушительный грохот воды, обрушившейся сверху. Пар мгновенно затянул стены, создавая иллюзию уединения, безопасности. Первые струи, ледяные, заставили вздрогнуть, но почти сразу же вода стала теплеть, пока не обрела ту самую, обволакивающую, утробную температуру. Я подставила лицо потоку, и он опрокинулся на меня, не просто теплый, а живой, сотканный из миллионов капель. Тело, зажатое в тиски стресса и бессонной ночи, понемногу отпускало, смываемое упругими, чистыми струями. Хотелось верить, что вместе с водой в сливное отверстие утекает весь сюрреализм последних суток – и угрожающе жизнерадостный клерк из «ИТД», и странно навязчивый Мартин, и разбитый бокал, и пугающая пустота в глазах андроида.

Пальцы сами нашли нужную кнопку на флаконе с шампунем. Густая, пахнущая миндалем пена выплеснулась на ладонь. И в этот момент меня накрыло.

Венеция. Мне лет десять. Или одиннадцать? Время в детстве течет иначе. Это была та самая, единственная большая поездка, последовавшая за единственной же удачной авантюрой отца. Он тогда ненадолго разбогател, поймал волну, и мы сорвались с места, как будто чувствовали, что удача вот-вот отвернется. Я помню не музеи и не дворцы, а то, как мы с ним заблудились в лабиринте каналов, и он не ругался, а смеялся, его громкий, раскатистый смех отражался от старых стен. Солнечные блики, словно живые золотые рыбки, скользили по бархатной обивке гондол и по черной, маслянистой воде. Воздух был густым коктейлем из запахов – свежеиспеченной чиабаты, морской соли, влажного камня и какого-то чуждого, пьянящего цветка. Папа купил мне мороженое, которое таяло быстрее, чем я успевала его есть, и липкие капли стекали по пальцам, а он вытирал их своим большим носовым платком.

И потом – та самая лавка. Темная, прохладная, заставленная призраками прошлого. И на полке, в луче света, падающем с улицы, стоял бокал цвета дымчатого топаза, муранское стекло, такое хрупкое и вечное одновременно. Я тогда не знала, почему он меня так тронул. Просто стояла и смотрела, а отец, видя это, без лишних слов, купил. «На память», – сказал он, и в его глазах было что-то печальное и прекрасное. Это была не вещь, а квинтэссенция того момента, того утра и смеха, той веры, что мир огромен и полон добра.

Венеция… Дымчатый топаз, солнечные блики, смех отца… Влажный жар итальянского лета…

И тут мое подсознание, все еще плывущее в прошлом, наткнулось на жестокий диссонанс. Влажный жар не в памяти, он был здесь и сейчас.

Приятная теплота куда-то ушла, сменившись навязчивой, давящей духотой, как в парной. Струи, которые секунду назад ласково массировали плечи, теперь били с непривычной, почти агрессивной силой, и каждый удар отдавался на коже не упругим прикосновением, а легким, но уже отчетливым жжением.

«Перенастроила, сама того не заметив», – лениво подумала я, все еще цепляясь за остатки блаженства. Не открывая глаз, провела рукой по сенсорной панели, нащупывая знакомые выпуклости ползунка. Сдвинула его вниз, в синий, прохладный сектор.

Ничего не изменилось. Точнее, изменилось, но не в ту сторону. Жар не отступил. Он нарастал, становясь все более навязчивым и неприятным. Теперь это было не просто «тепло», а именно «неприятно горячо», граничащее с болью. Я распахнула глаза, в которых тут же защипало едкой, не смытой до конца пеной. Несколько раз моргнула, пытаясь разлепить ресницы, и, уже испытывая тревогу, ткнула в панель снова, сдвигая цифровой маркер до самого упора вниз, до пиктограммы со снежинкой.

– Черт… – вырвалось у меня, и голос, искаженный шумом воды и нарастающей паникой, показался чужим.

Абсурд, холодный и отчетливый, пронзил остатки дремоты, как лезвие: руки ясно чувствовали прохладу гладкого, инертного стекла интерфейса, а на мою спину, плечи, кожу головы обрушивался кипяток.

«Глюк», – пронеслось в голове, но теперь это была не констатация, а первый, настоящий всплеск паники, удар адреналина в кровь. Резкая, обжигающая боль заставила меня дернуться и отпрянуть от основного потока, прижаться к мокрой, уже теплеющей стене. Паника, острая, металлическая и тошнотворная, отозвалась высоким звоном в ушах. Я изо всех сил ударила ребром ладони по большому красному значку экстренного отключения.

Ничего не произошло. Абсолютно ничего. Только вода продолжала литься с тем же адским усердием. Напор не просто не уменьшился – он усилился, а температура зашкаливала. Стеклянный бокс превращался в скороварку.

– Черт! Черт, черт, черт! – мой крик потонул в оглушительном грохоте воды и шипении пара.

Дверь. Надо к двери! Я бросилась к раздвижной стеклянной створке, но ее сенсор, всегда такой отзывчивый на легкое прикосновение, был мертв. Я била по гладкой, матовой поверхности, царапая ее ногтями, оставляя белые полосы, но она не поддавалась, запертая невидимым, безупречным в своем бездействии сбоем.

Я оказалась в ловушке, стеклянном саркофаге, медленно и методично заполняющимся кипятком, и металась по тесному пространству, прижимаясь к стенам, пытаясь найти угол, где не доставали бы эти раскаленные иглы, но везде было одинаково больно. Стены уже набрали температуру и жгли спину и ладони. Пол тоже стал горячим, босые ноги отзывались болью. На коже рук, бедер, груди вздувались прозрачные, жуткие волдыри, которые тут же лопались от малейшего прикосновения, обнажая ярко-розовую, пылающую плоть.

Позвать Дана? – мелькнула отчаянная мысль. Но даже если бы он был в соседней комнате, услышал бы ли он что-то за герметичной дверью? И следующая мысль, холодная, ядовитая, парализовала сильнее любой физической боли: «А что, если это он? Что, если это его рук дело?»

Нет. Не думать об этом. Не сейчас. Иначе сойду с ума.

Мой взгляд упал на маленькое, темное, запотевшее окошко под потолком. Единственный выход из этого ада.

Добраться до него оказалось невыносимо трудно. Я сорвала с вешалки банное полотенце, кое‑как обмотала им ладонь – получился неуклюжий защитный кулак. Прыгнула, пытаясь ухватиться за узкий бетонный выступ. Обожженная кожа взорвалась болью, когда я на мгновение повисла, а затем беспомощно заскользила по раскаленной мокрой стене.

Собрав остатки сил, ударила по стеклу завернутой в ткань рукой. В ответ – лишь глухое, почти насмешливое звяканье. Схватка длилась секунды: меня отбросило назад, я, отлетев, поскользнулась на мокром полу и тут же рухнула на спину, шваркнувшись спиной и плечом. Боль – резкая, ослепляющая – пронзила все тело, вышибив из легких последний воздух.