– Хорошо, – коротко сказала Корделия, поднимаясь. – Ирена, пошли.

Когда они испарились, я подошла к стене, где была замаскирована решетка системы вентиляции. Умный дом, конечно, показывал, что все в норме. Но «умный» – не значит «честный». Все это – лишь интерфейс, управляемый кодом. А код можно проверить.

Если бы я еще знала как. Мне были доступны лишь упрощенные отчеты для пользователя, которые, конечно, показывали, что все в норме. На техников, которые проверили мою сбесившуюся душевую кабину, я уже не надеялась.

***

Мы с андроидом остались вдвоем, и несколько дней не происходило ничего особенного – лишь медленное, почти незаметное течение времени, будто мир затаил дыхание, дожидаясь, когда же мы сами решим, как жить дальше.

Я приходила в себя – не столько физически, сколько внутренне. Каждое утро начиналось с осторожного прощупывания реальности: вот стена, вот окно, вот душ, который я все‑таки через пару дней заставила себя принять. А Дан… Дан часами просиживал на крыльце веранды, уставившись в одну точку на горизонте.

Он сидел прямо на теплых от солнца ступенях, свесив кисти рук с колен – поза настолько живая и уязвимая, что на мгновение могла обмануть. Словно он философски следил за волнами, задумавшись о бренности бытия.

На самом деле, конечно, он просто заряжался. Солнечные панели, вшитые в искусственную кожу, жадно поглощали свет, тихо пощелкивая, как насекомые. Прежний Дан взял бы с собой книгу, включил музыку, достал телефон, а этот просто сидел, не двигаясь, как глубокий старик, который прощается с жизнью и пытается унести с собой за грань жизни и смерти последний рассвет или закат.

Единственным «развлечением» в эти дни оказались нашествия страховой компании. Каким-то образом там узнали о «воскрешении» Дана, и куча юристов – и по одному, и вместе – навещали наш дом с бесконечными допросами. Они приходили с папками, с планшетами, с натренированными улыбками, задавали одни и те же вопросы, переформулированные десятки раз, пытались найти зацепку, лазейку, повод потребовать возврата средств. Но, насколько я поняла, вернуть деньги за страховку назад у них не получалось. Все было законно. Или случай не подпадал под закон. Честно говоря, не знаю всех тонкостей, просто они в какой-то день пропали из поля зрения, словно исчерпали все возможные аргументы.

Офис адвоката Элиаса Ворона напоминал не место для консультаций, а стерильный операционный блок, что сразу мне понравилось. Ни пыльной папки, ни томов в кожаном переплете. Лишь гигантские флоп-дисплеи на безупречно белых стенах и единственное живое растение – молочай тирукалли, ядовитый и угловатый, как и сам хозяин кабинета.

Ворон был специалистом по «спорам с биологическими субъектами», как оказалось, так на юридическом жаргоне называли тяжбы с андроидами. Пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами-строками утраченного кода, смотрел на меня безразличными глазами, пока я, спотыкаясь и задыхаясь, излагала суть дела. Я опустила лишь способ смерти оригинала. Свой маленький, идеальный грех.

– Документы, – произнес он голосом, похожим на скрип ржавой двери. Не просьба, не требование. Констатация.

Я передала ему папку с соглашением от «ИТД», страховым полисом и дополнением от менеджера Виктора о предстоящей эмансипации Дана. Ворон пробежался по текстам, его пальцы порхали над сенсорной панелью, выдергивая из всемирной сети прецеденты, поправки, лазейки.

Минуту, другую, третью в кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением серверов. Потом он откинулся в кресле.

– Вы в ловушке, миссис Залесская, – констатировал он. – Идеальной, надо сказать. Поздравляю.

В его устах это прозвучало не как сарказм, а как профессиональная оценка.

– Пункт 7.4 «Соглашения о цифровом наследии», который вы подписали, получая реплику, – он вывел параграф на экран, – гласит, что в случае признания андроида-репликанта полноценной личностью с непрерывной цепью памяти, все имущественные права оригинала переходят к нему. Вы подписали это, миссис Залесская. Своей рукой.

– Но я не знала! Я была в шоке, я не читала! – вырвалось у меня, что тут же заставило почувствовать себя идиоткой.

– Незнание, увы, не отменяет юридической силы. Особенно когда речь идет о договоре с «ИТД». Их юристы пишут тексты, которые можно читать как детектив, раскрывающийся только в последней главе. А вы прочли предисловие и поставили свою подпись.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать всю глубину пропасти.

– Ваш единственный шанс – оспорить саму «личность» репликанта. Доказать, что его цепь памяти не является непрерывной, что в его базе есть лакуны, необъяснимые противоречия. Или… – он посмотрел на меня так, будто видел сквозь кожу, мышцы, прямо в клубящуюся тьму внутри, – выявить, что создание этой реплики было актом мошенничества со стороны оригинала. Например, если бы вы могли убедить комиссию, что господин Залесский знал о своем скором уходе и сознательно пошел на это, чтобы получить страховую сумму. У вас есть такие доказательства?

Мое сердце упало куда-то в район желудка. Он знал? Но это невозможно.

– Нет, – тихо сказала я. – Дан всегда тратил деньги на странные вещи. Это была просто его очередная причуда.

– Тогда у нас остается только первый вариант. Искать изъяны в его памяти, в поведении. Зафиксировать их и подать ходатайство о проведении психотехнической экспертизы до даты его эмансипации. Исходя из моей интуиции, думаю, у вас есть чуть меньше трех недель.

Три недели. Чтобы найти брешь в совершенной копии человека, которого я уничтожила. В голове крутился главный, невысказанный вопрос, и я не могла спросить прямо, но должна была подобраться как можно ближе.

– А если… если он будет лгать? – осторожно начала я, впиваясь взглядом в неподвижное лицо Ворона. – Предъявлять претензии, которые… которые никогда не имели места? Воспоминания, которых не было? Насколько суд будет доверять его… субъективному восприятию?

– Память – ненадежный свидетель даже у людей, – произнес Ворон. – А у репликантов… это и вовсе смоделированная реконструкция. Суд относится к таким показаниям с крайним скепсисом. Если… – он сделал многозначительную паузу, – если не будет найдено объективных доказательств, их подтверждающих. Запись с камер, переписка, показания свидетелей под присягой. Без этого его слова – всего лишь слова.

Ворон меня успокоил. Записи с камер? Переписка? Свидетели? Этого всего не было и не могло быть. У закона нет на меня управы.

– И если я не успею за три недели?

Ворон развел руками. Его молочай тирукалли покачивал ядовитыми ветвями в такт этому жесту.

– Тогда андроид Дан Залесский станет полноправным совладельцем вашего дома и счета.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Господин Ворон, – тщательно подбирала слова. – Ваш совет бесценен, в смысле, не для моей кредитки, конечно. Но я не специалист в… технических вопросах. Вы не порекомендуете кого-то, кто мог бы помочь со сбором информации? Независимого эксперта.

Ворон смотрел на меня несколько секунд, его лицо было бесстрастной маской.

– Миссис Залесская, – произнес он наконец скрипом форточки в заброшенном доме. – Я не могу официально рекомендовать лиц, чья деятельность находится в серой правовой зоне. – Он сделал театральную паузу, его пальцы сложились домиком. – Но как частное лицо, вы, разумеется, можете нанимать любых консультантов по своему усмотрению. Рынок… разнообразен.

Я посмотрела на него в упор.

– Боитесь сами испачкаться?

Он кивнул:

– В наше время чистота – залог успешной карьеры.

И я его понимала.

– А часто ли к вам обращаются с такими случаями? – спросила уже на пороге.

– Честно сказать, такой как у вас, впервые, – он не удивился вопросу. – Обычный поток – это авторское право на творчество, созданное ИИ, или изматывающие трудовые конфликты. В прошлом месяце, к примеру, я вел дело андроида-баристы, который подал жалобу на владельца кофейни за «систематическое унижение» – тот называл его «болванчиком». Сами владельцы обращаются в суд, рассматривая репликанта как неудачную или спорную инвестицию. Например: женщина купила андроида для помощи в уходе за пожилыми родителями. Хотя в рекламе обещали «чуткого помощника», в договоре были прописаны только технические функции: выполнение поручений, напоминания, мониторинг здоровья. Она подала в суд, заявив, что он «не проявляет должной эмпатии», то есть реагирует на просьбы формально. Суд отклонил иск: функционал устройства соответствовал договору, а «эмпатия» не была прописана как обязательная характеристика.