Он сделал пометку на прозрачном планшете. Каждое движение его пальцев было выверено до миллисекунды.

– Вы ведь знаете, – продолжил он, не поднимая глаз, – что официально протокол утилизации сознания не всегда выполняется мгновенно. Иногда цифровые следы остаются в облаке. Иногда – в устройстве, к которому был привязан пользователь. Итак, наблюдали ли вы что-то подобное?

Сомс чуть склонил голову.

– Нет, – ответила я, утвердившись в решении пока ничего не говорить про «воскресшего» Дана. У нас с Сомсом и так все запутывалось все больше и больше. – У меня нет привычки разговаривать с тенями.

Я почувствовала, как воздух в комнате стал суше. Пахло озоном и чем-то металлическим. Мне не нравилось то, что происходило в кабинете.

Где-то в стене щелкнуло. Включили запись.

– А если бы ваш муж… вернулся, – его голос стал тише, но от этого лишь острее, – вы бы посчитали это чудом или ошибкой системы?

– Вы странно формулируете, – сказала я. – Это стандартный вопрос для диагностики?

Сомс уже снова глядел в свои данные, будто ничего не случилось.

– Все зависит от пациента, – мягко ответил он. – Иногда нам нужно определить границы восприятия реальности.

Губы онемели. Воздух стал как желе.

– Это не имеет смысла. Мертвые должны оставаться мертвыми.

Сомс кивнул.

– Конечно. И все же… Иногда система не спрашивает нашего согласия. Думаю, на сегодня достаточно, – сказал он, поднимаясь. – Я продлеваю вам рецепт на седативных наноботов. И настоятельно рекомендую курс «Алгоритм скорби». Он научит вашу психику… архивировать непродуктивные переживания.

– Алгоритм скорби, – повторила я. – Прекрасное название. Наверное, помогает людям научиться страдать по графику.

Он закрыл голограмму. Сеанс был окончен.

– Когда вы разрешите мне вернуться на работу?

– Работа? – Он произнес это слово так, будто оно было архаичным термином. – Возвращение в среду с таким уровнем био- и кибернетической безопасности требует безупречного психоэмоционального фона. А ваши реакции, Карина… – он кивнул в сторону погасшего графика, – …все еще содержат признаки десинхронизации. Система интерпретирует это как рисковый фактор.

– Дома я точно сойду с ума, – взмолилась я.

– Прекрасная возможность заняться тем, что вам доставляет удовольствие.

– И что же мне доставляет удовольствие? – поинтересовалась я довольно ехидно.

– Думаю, вы не сильно отличаетесь от большинства людей. Приятные беседы, интересные фильмы и книги, неторопливые прогулки, вкусная еда. Можно провести вечер за бокалом вина, только не увлекайтесь.

Я встала, и голова закружилась от резкого движения.

– Вы правы. Мне нужно отвлечься. Я прямо сейчас займусь… неторопливой прогулкой. В одиночестве.

Он не стал меня останавливать, лишь наблюдал, как я иду к двери.

– Прогулка – это прекрасная идея, Карина, – его голос догнал меня, мягкий и неумолимый. – Свежий воздух прочищает мысли. Помогает увидеть вещи… в правильной перспективе.

Коридор был пуст, лампы мерцали в ровном ритме, и на миг мне показалось, что они мигают синхронно с моим сердцем. У выхода стояла женщина – или манекен, я не сразу поняла. Слишком гладкое лицо, будто забыли добавить черты. Когда я прошла мимо, она – оно – чуть повернула голову.

– Хорошего вечера, Кара, – сказала она голосом без интонации.

Я кивнула, не глядя. Только за дверью поняла, что не представляю, кто она такая.

На улице воздух был плотный, прохладный. Над городом висело ровное, молочное небо, без цвета и глубины. Машины скользили бесшумно, как рыбы в аквариуме. Все будто существовало отдельно от меня – дома, люди, ветер. Даже мои шаги не отзывались эхом.

Когда я достала телефон, экран не откликнулся. Только спустя секунду появился курсор – будто кто-то долго думал, стоит ли мне вообще разрешить пользоваться связью.

Сообщение от Дана пришло без звука.

«Ты задержалась. Я подогрею ужин?».

– Дорогая! – Дан появился на пороге, впуская в спальню сладковатый запах разогретого соуса. Он смотрел на меня с той самой поддельно-безмятежной улыбкой.

Я быстро схлопнула проекцию юридического словаря. Меня интересовало, имеет ли силу заявление андроида о преступлении и могут ли они давать свидетельские показания в суде. Выходило, что в каждом отдельном случае – по-разному. И вообще ничего конкретного за иезуитскими юридическими хитросплетениями я не нашла. Нигде ни единой строчки, которая прямо говорила бы: «Да, вы можете от него избавиться. Да, у вас есть на это право».

Его появление на пороге стало живой иллюстрацией к этому юридическому кошмару.

Шприц с остатками фемто лежал в анонимной ячейке в одном из тех хайтек-хранилищ, где доступ обеспечивается только по биометрическому ключу – скану сетчатки и отпечатку ладони. Конечно, это не та штука, которую можно выкинуть в ближайший мусорный бак. Ни паролей, ни имен: я положила шприц и пробирку в герметичный контейнер и поместила его туда. Так что прямые улики они будут искать до мартышкиного заговенья. Если только не решат допросить самого «потерпевшего». Если только реплика Дана не решит «вспомнить» последние мгновения его жизни.

Статья 14.3-б, пункт «г»: «…в случае, если показания андроида являются единственным неопровержимым доказательством, суд может принять их к сведению, при условии предоставления полного дампа памяти и заключения эксперта-кибернетика…»

И он стоял тут, улыбающийся и неопровержимый. Напоминание, что все мои поиски ответов бесполезны.

– Чего тебе? – я обернулась на безмятежное лицо андроида. – Никогда не заходи без спроса в мою спальню.

– Я и не заходил, – честно сказать, он и в самом деле не переступал порог, маячил в проеме. – Просто вспомнил, что у меня был байк. Не нашел его.

Конечно. Я не собиралась тащить в новую жизнь старую рухлядь.

– Невыносимо больно оказалось смотреть на твои вещи после… ну…. Знаешь, воспоминания и все такое.

Сейчас я даже была рада, что этот Дан, скорее всего, не слишком разбирается в оттенках голоса, так как скорбящих интонаций за месяц траура я выдала с избытком.

– Понятно.

– А кто тебе разрешал рыться в моих вещах?

– Знаешь ли, байк не та вещь, которую можно обнаружить только, если где-то рыться.

Я взяла себя в руки:

– Логично. Ладно, я его продала какому-то рыжему парню, который сильно убивался на твоих похоронах. Твой друг… Тимур, кажется…

– Артур, – покачал головой Дан. – Моего друга звали Артур. Ты будешь ужинать? Доставщик три часа назад принес рыбное суфле, оно остыло, а ты так и не ответила на мой вопрос.

– На какой?

– Разогревать ли его.

– И что ты сделал?

– Разогрел. Ты любишь рыбу? Я не помню.

– Ты никогда не брал во внимание, что я люблю. И… Ты тоже будешь ужинать? – удивилась я.

– Немного белка мне пойдет на пользу.

Ужин проходил в гулкой тишине столовой. Белые стены, стол, посуда – все это отражало холодный свет люстры, превращая пространство в стерильную витрину. Я сидела напротив своего мужа, который не был моим мужем, и пыталась заставить себя проглотить кусок. Идеально приготовленное суфле сейчас мне на вкус напоминало влажную бумагу.

Дан ел с механической точностью. Нож в его руке не шкрябал по тарелке, зубы не касались металла вилки. Настоящий Дан ел с животным аппетитом, чавкал иногда, мог уронить кусок на скатерть.

– Тебе нравится? – спросил он, прерывая тягостное молчание.

– Все прекрасно, – ответила я, отставляя тарелку. – Спасибо доставщику.

Он наклонил голову, его взгляд скользнул по моим рукам.

– Ты почти ничего не ела. Я могу заказать что-то другое?

«Я могу разобрать себя на запчасти и собрать заново в виде тостера, если это тебя порадует». Мысль пронеслась с такой ясностью, что я чуть не усмехнулась.

– Нет, спасибо. Просто не голодна.

Он отложил приборы: