Понятно, что слова «подпишите бумаги» могут на кого угодно навести тоску… Но особенно – на моих подруг. Они всегда исчезали, как некие животные с тонущего корабля, стоило на горизонте появляться чему-то, пахнущему… нет, не скандалом, а скучной бюрократией или настоящей, взрослой бедой. Наша дружба цвела на почве сплетен и коктейлей, но вяла при первом намеке на юридические сложности.

– Ты держись, милая, – обернулась Ирена на выходе, ее светлое платье мелькнуло последним проблеском в сгущающихся сумерках. – Мы с тобой. Всегда.

– Мы тебя не бросим, – сердечно пообещала она и растаяла на фоне облаков, словно мираж.

Я посмотрела на стремительно темнеющее небо. Сердце сжалось в предчувствии какой-то очень крупной неприятности.

Тишину, наступившую после их ухода, нарушал лишь нарастающий гул ветра – он завывал в щелях и тревожил листву кипарисов за окном, заставляя их метаться так отчаянно, словно в предсмертной агонии.

Дом внезапно стал непомерно большим. Каждый звук – скрип половиц, легкий стук посуды в шкафу, шорох занавесок – казался слишком отчетливым. Я провела рукой по столу: холодный мрамор отдавал не только свежестью, но и каким-то металлическим напряжением, которое не ощущалось раньше.

Этот звонок… Он был как первый сигнал перед началом спектакля, на который я не покупала билет. И от одной этой мысли накатила знакомая, безнадежная ярость. Похоже, Дан умудрился подбросить мне неприятностей даже после смерти.

Перед глазами встало его лицо – милое, но без единой острой черты. Ничего, за что мог бы зацепиться взгляд: сплошная гладь без шероховатостей и изъянов. Без характера, словно его вылепили из мягкого воска.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Что он там натворил? Наверняка вскрылись какие-то неизвестные долги, и снова за это расплачиваться мне.

Мир взорвался не просто дождем, а ливнем библейской силы. Он обрушился на мой белый дом с яростью, лупил по стеклам, барабанил по крыше, заливал веранду, смывая последние следы поминального ужина. Звонко отскакивал от перил, шипел пузырями пены, покрывшей стол. В длинных фужерах не осталось ни капли красного – они доверху наполнились прозрачной дождевой водой.

В душераздирающих вспышках молний, разрывающих небо, в ворота вкатился длинный, черный, блестящий автомобиль. «Фантом», десятка, не исключительно новая, но и не самая дешевая модель.

Я стояла у панорамного окна, превратившегося в гигантское полотно, по которому стекали потоки воды, и наблюдала, как из машины появляется огромный черный зонт, а за ним – высокий, худой мужчина в строгом костюме, очень похожий на ритуалистов из крематория. Он с необычайной ловкостью одним прыжком преодолел несколько ступеней, раскрывая зонт уже в полете.

Не стоило дожидаться, пока звонок или стук потревожат мое чудесное жилище, и я открыла дверь, молча уставившись на клерка. Он успел промокнуть наполовину – верх под зонтом был сухой и торжественный, а вот брюки до колен сразу помято сморщились.

– Карина Залесская! – крикнул он, перекрывая даже грохот стихии. Он не спрашивал. Он констатировал.

Кивнула, раздумывая, впустить ли его в дом или оставить жизнерадостно улыбаться на веранде? В конце концов, я не знала, кто он. Возможно, шпион из конкурирующей лаборатории, а может, и в самом деле представитель фирмы, которая должна передать сюрприз от покойного мужа. Наверное, Дан, как всегда, перепутал мой день рождения и заранее заказал цветы на совершенно неподходящую дату. «Дорогая, я купил тебе фигню», – это точно было про него.

– Извините за задержку с доставкой, – курьер попытался уклониться от струй, стекавших с зонта, и его улыбка на мгновение съехала с лица.

Значит, тот самый. Я разозлилась на доставщика, хотя, конечно, все ненавидимое мной: дождь, грязь и темнота сразу после звонка их фирмы началось по чистой случайности.

– Давайте ваш букет, я распишусь, и вы свободны.

Я намеренно игнорировала попытки просочиться в мой дом.

– О, – он снова улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то странное. – Боюсь, это будет несколько затруднительно.

– Что именно?

– Оставить меня за порогом.

Мои пальцы сжали край двери.

– Почему это? – мне было совершенно не затруднительно оставить его за порогом.

– Мне необходимо кое-что… подрегулировать на месте. Иначе гарантийные обязательства будут аннулированы. Могут возникнуть большие проблемы.

– Подрегулировать – что? – мелькнула мысль: заработавшийся доставщик к ночи стал несколько неадекватен. Что можно настраивать в букете цветов?

Он вдруг резко развернулся и рванул обратно к машине.

«Сдулся», – с облегчением подумала я и собралась захлопнуть дверь. Все-таки я могу вывести из себя кого угодно, и прекрасно обойдусь без последнего подарка от Дана. Что бы это ни было.

Но тут я увидела, как он открывает заднюю дверь автомобиля и, с почтительным поклоном, помогает выйти… другой фигуре. Высокой, в длинном плаще, с капюшоном, низко надвинутом на лицо. Фигура двигалась медленно, чуть скованно, будто после долгого сна.

Сердце упало куда-то в пятки. Я замерла, парализованная внезапным, животным предчувствием.

В этот момент небо снова раскололось ослепительной молнией, и на мгновение весь мир застыл в ее призрачном синеватом свете. Свет выхватил из темноты лицо под капюшоном.

Идиотски жизнерадостная улыбка клерка. Свинцовое небо. Хлещущий ливень. И лицо. Его лицо.

Лицо моего покойного мужа.

Которого я убила.

Все началось с едва уловимой ноты, горьковатой и терпкой, как кожура перезревшего лимона. Я не придавала этому значения, списывая на новое средство для душа или усталость. Но внезапно изменившийся запах мужа крепчал, мутировал – сладковатый привкус авантюризма и несбывшихся надежд. Он проникал во все: простыни, полотенца, заполнял воздух в нашей тесной клетке-студии на восемнадцатом этаже «человейника». Мы жили настолько скованно, что не могли поставить второй диван, и почти все пространство занимало наше супружеское ложе, пропитанное запахом Дана.

– Ты все придумываешь, – улыбался он. – Прекрати фантазировать, я только что из душа.

Ночью, когда тяжелое, расслабленное тело мужа испускало этот парфюм безысходности особенно концентрированно, меня начинало трясти. Я ворочалась, зарывалась лицом в подушку, но он просачивался и туда, вызывая спазм в горле. Точно так же меня когда-то тошнило по утрам в первом триместре. Той беременности, что закончилась выкидышем, после которого Дан, боясь моих слез, сбежал на трехдневный корпоратив «для снятия стресса».

Не знаю, что дало сбой – его железы или мои рецепторы, но наш биологический союз был расторгнут на самом примитивном уровне. Близость больше не просто раздражала; она стала актом насилия над нервной системой. Меня буквально выворачивало наизнанку.

Я не могла бросить мужа только из-за того, что мне не нравится, как он пахнет. Проблема заключалась не в нем, а в толщине воздуха между нами, который становился все более густым, липким и невыносимым. Мне хотелось не развестись, а распахнуть окно. Огромное окно в целую стену, за которым шумело бы море. Мне нужен был Дом. Не жилплощадь, а убежище. Белый, как кость, дом у залива, с верандой, выходящей на пустынный пляж, где единственным звуком будет шум прибоя, а единственными запахами – йодистая свежесть бриза и жар раскаленного на солнце песка.

Идея превратилась в навязчивость, а навязчивость – в смысл существования. Я стала откладывать каждую лишнюю кредитку, отказывая себе во всем, даже в кофе, который любила безумно. С болезненной маниакальностью наблюдала, как цифры на счете медленно, но верно растут. Но до заветной суммы было как до Луны.

Мысль о насильственной нейтрализации запаха появилась не сразу. Сначала были просто мечты. Потом – навязчивые поиски в закрытых сетях, на тех форумах, где анонимность ценится выше денег. Там подобные вещи называли «невидимым скальпелем» или «тонкой настройкой». Речь шла не о какой-то полной пересборке – боже упаси! – а о коррекции. Я просто хотела немного изменить запах Дана, который в последние месяцы стал уже воплощением всего, что меня в нем раздражало. Это была та самая серая зона: официально вмешательство в микрофлору человека каралось законом, но на практике его предлагали те же «эстетики», что ставили генномодифицированные биокультуры для омоложения. Популярная, почти косметическая процедура для тех, кто мог заплатить и знал, к кому обратиться.