И тут в прихожей послышался щелчок замка.

– Карина! Ты не поверишь! – Дан влетел в квартиру, сияя, как ребенок, нашедший погремушку. Его запах – тот самый, проклятый, смесь пота, глупой радости и беспечности – ударил, словно пощечина. – Это же судьба! Такой шанс выпадает раз в жизни!

Мне не нужны были его объяснения. Наверняка он купил какую-то фигню. Участок на Церере в далекой галактике, куда никто никогда не долетит. Корм для приюта бездомных кошек на двести лет вперед. Акции в разведку ценных металлов на приближающемся астероиде. Он всегда покупал какую-нибудь фигню.

Его слова были пустым гулом. Я не слышала их, а видела только его довольное, раскрасневшееся лицо. Он спустил все наши деньги, все мои надежды, все мое спасение на очередную «фигню» и был счастлив.

В этот момент что-то во мне щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Трещина, о которой говорил Палыч, прошла через мою душу и в нее хлынула тьма. Именно в этот момент, глядя в сияющие глаза Дана, я впервые не просто подумала, а увидела с кристальной ясностью, как чертеж, единственную логичную и технически выполнимую операцию.

Мне нужен был дом. Я любила это здание, которое уплывало из-под носа, больше, чем мужа. И оно могло теперь достаться мне единственным путем: посмертной страховкой Дана. Его запах вместе с ненавидимой мной радостью от покупки фигни просочился в поры, забродил по венам, ударил в голову.

Ты сам виноват, Дан…

Я не сказала ему ни слова. Просто вышла из комнаты. У меня появился свой проект.

«Аквариум» никогда не спал. Датчики давления, температуры и влажности мигали на панелях, как новогодние гирлянды. Где-то тихо гудели насосы, поддерживая в биореакторах стерильную среду, пригодную для культивирования человеческих клеток.

Я прошла через шлюз, принимая привычный ультрафиолетовый ожог, который за три года работы так и не перестал ощущаться как легкое пощипывание. Голубоватый свет чистых зон заставил меня прищуриться. На несколько секунд мир растворился в ослепительной белизне, а затем проступили знакомые очертания. Все сверкало, как хирургический инструмент после дезинфекции. Даже воздух отдавал легкой озоновой горечью, словно его откачали откуда-то из высоких слоев атмосферы.

Я посмотрела на холодильник с пробирками, на слот F-7741. У меня оставалось несколько часов до момента, когда этот наш «скафандр» запечатают наглухо.

Пробирка из матового кварца, притаившаяся в третьем слоте холодильника, была не больше ампулы дорогих и редких духов. Ее холод, пронзивший стерильную перчатку, обжег пальцы безжизненной пустотой, вывернутой наизнанку. Внутри мерцала не просто субстанция – в самой ее глубине пульсировал собственный, рожденный ею свет. Это было лишь защитное облачение – биодеградируемая нанооболочка, кокон для нестабильного ядра.

Если поймать угол, взгляду открывалось гипнотическое зрелище: мириады частиц в незримом танце слагались в мандалы, то ли повторяющие изгиб двойной спирали, то ли копирующие чертеж неизвестного процессора. Узор жил лишь мгновение, чтобы тут же рассыпаться и начать сначала. Это был код, ожидавший своего часа, и стоило ему попасть в цельную биологическую среду, как его красивая, видимая оболочка растворялась, выпуская на волю незримого и бесследного исполнителя.

– Карина? – голос начальника донесся из-за стекла.

Я не вздрогнула. Медленно повернулась, спрятав руку с пробиркой за спину. Ник Палыч стоял у крио-установки, его лицо освещали мерцающие голограммы с планшета. Он выглядел усталым, обычно ясные глаза были мутными.

– Перепроверяю pH последней серии, – сказала я, и голос прозвучал чужим, но ровным. – Есть небольшой сдвиг.

– Опять? – он провел рукой по лицу. – Черт, надо менять буфер. Не видела мой кофе?

Его пальцы нервно перебирали невидимые клавиши. Странно – обычно Ник Палыч не был таким рассеянным.

– В конференц-зале, на подоконнике, – соврала я.

На самом деле стакан стоял за ноутбуком, но мне нужно было, чтобы он ушел.

Когда его шаги затихли, я разжала пальцы. На столе рядом лежал лабораторный журнал. Последняя запись была помечена красным: «F-7741: тест №47. Стабильность 99,8%. Ожидание санкции на этап 6 (in vivo)».

In vivo. На живом организме. Я судорожно сглотнула: у меня как раз был такой.

За стеклом чистой зоны Палыч что-то горячо обсуждал по телефону. Его лицо было напряженным.

Я вышла через проходную, как и обычно. Датчики-охранники не смогли обнаружить фемто. Перед ними был организм, состоящий из тех же фрагментов и частиц, которые заходили сюда утром. Датчики настроены на проверку мельчайших атомов (однажды они задержали лаборанта, у которого во время рабочего дня вскочил огромный фурункул), но фемто… Я же говорила, что никто и ничто в мире еще не может их определить.

На улице накрапывал мелкий дождь, но я все равно шла медленно, чувствуя, как эхо шагов фонит внутри меня. Все вокруг казалось слишком живым и громким – огни, капли, даже лица прохожих. А я была стеклянной и несла себя осторожно, чтобы не разбиться.

Дома все было прежним. Та же тесная комната, та же крошечная кухня, где пахло остывшим маслом. Я положила пробирку на стол, как будто на алтарь. Свет лампы сделал жидкость внутри похожей на застывшее зеркало; в этом отражении мое лицо выглядело таким же бледным, как и всегда, когда я принимала решения. Включила кофе-машину, потом выключила; движения были какими-то ритуальными. Мучили ли меня сомнения? Нет. Ощущала ли я что-то? Не думаю. В голове просто протянулась понятная стрелка графика: смерть Дана – его страховка – белый дом.

Телефон молчал. Часы тикали. За стеной кто-то усмехнулся.

Дан пришел поздно: быстро поцеловал меня в щеку, не замечая, что я уже не отвечаю на его сигналы. У него теперь было «дело», которое обещало вытянуть нас из бетонной коробки в какую-то цифровую вечность или в космос.

Во сне Дан дышал ровно. Я стояла в темноте над кроватью и держала в руках шприц. Пластик был холодным, жидкость внутри – абсолютно прозрачной, невесомой. Смерть, которую нельзя увидеть. Я нашла синюю пульсирующую вену на сгибе локтя Дана.

И в этот миг его веки дрогнули. Сонное сознание пробилось сквозь морок. Его глаза, затуманенные, не понимающие, встретились с моими. Они увидели шприц. Увидели меня.

– Что?! – это были последние слова Дана.

Он не умер сразу, просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых застыл немой вопрос. Потом его взгляд помутнел, словно кто-то подул на стекло. Дан снова закрыл глаза, вздохнул и затих. Выражение лица стало спокойным, почти умиротворенным.

Внезапная смерть во сне у молодых мужчин – бич нашего времени. Остановка абсолютно здорового сердца, которую не могут предотвратить никакие современные технологии. Нанороботы – хорошие диагносты, но не справляются с тем, что случается внезапно и непредсказуемо. И они не оживляют уже неживое.

– Нет, нет, нет, – непроизвольно вырвалось у меня, и я попыталась срочно закрыть дверь.

Я лично удостоверилась перед кремацией, что в печь поехало тело моего мужа. Стояла за толстым стеклом и смотрела, как в жерло въезжает железный поддон. Запах тогда стоял особенный – стерильный и жгучий, смесь спирта, металла и чего-то сладкого, вроде подгоревшего сахара. Его нельзя спутать ни с чем.

Покойный Дан отправился к праотцам в том самом ужасном, но нежно любимом им клетчатом костюме, в котором он стоял сейчас передо мной. И улыбался. Та же самая кривая насмешка, ее не спутаешь ни с какой другой: левый уголок рта чуть вздернут, правый оставался неподвижным. Реакция моего покойного мужа на свои и чужие неудачи – от пролитого кофе до увольнения.

Я с удвоенной силой рванула дверь на себя, но доставщик, видимо, имел богатый опыт противостояния истеричным родственникам и долгие годы физических тренировок. Он сориентировался в долю секунды, и его оксфордский туфель, начищенный до зеркального блеска, прочно заблокировал дверь.