Я не помню, как именно выбралась. Кажется, что-то вроде: толчок, короткий щелчок, запах паленой электроники и странное, неизбежное облегчение, когда корпус шезлонга откинулся назад и я вывалилась из кресла. Лежала на гладких, нагретых солнцем плитках, дышала судорожно, чувствовала на шее давящие круги, будто следы ремня.

Утреннее солнце играло на безупречной поверхности каркаса шезлонга, отлитого из матового биополимера с памятью формы – материала, который должен был гнуться, но не ломаться, подстраиваясь под владельца. Обивка, ткань с плетением из наноуглеродных нитей, мерцала перламутровыми переливами, скрывая в себе сенсоры давления и температуры. Идиллическая картинка умного дома, обещавшая комфорт и безопасность.

И секунду назад эта самая «безопасность» сжимала меня в стальных тисках. В памяти всплыли не листочки рекламного буклета, а сухие строчки из юридического приложения к договору на «Умную экосистему «Оазис»: «В случае возникновения нештатной ситуации, угрожающей целостности устройства, активируется алгоритм принудительной стабилизации. Автоматическая предохранительная функция».

– Кара?

Я медленно, с трудом повернула голову. Дан стоял в дверном проеме, залитый солнцем.

– Ты упала? – Он сделал шаг вперед, и его взгляд скользнул по моему растрепанному виду, по шезлонгу, а затем вернулся ко мне. – Я услышал стук.

Дан опустился на корточки передо мной.

– Должно быть, нога подвернулась, – произнес он, и в голосе прозвучала легкая, почти невесомая улыбка. – Со мной такое часто бывает на ровном месте. Помнишь тот ужасный скользкий коврик в нашей старой ванной? Давай я помогу.

Меньше всего мне бы хотелось, чтобы андроид дотрагивался до меня. Впрочем, прикосновения покойного мужа я бы тоже предпочитала не испытывать. Но это не был Дан, несмотря на «скользкий коврик в старой ванной», из-за которого мой покойный муж один раз вывихнул руку, а второй – получил огромную гематому на бедре.

Я отшатнулась, возможно, слишком резко, на секунду стало неловко, а затем сразу – разве не плевать на чувства андроида? Этот фальшивый суперДан не мог обижаться, так ведь?

Но он как бы обиделся: замер, его рука осталась в том же положении – протянутой в пустоту. И в этой застывшей позе, во внезапной неподвижности показалось что-то укоризненное и… ранимое.

Но лишь на секунду я пожалела о том, что была резка с ним. Так как в следующее мгновение локоть Дана задел край столика. Стоявший там бокал – мой последний муранский бокал – едва качнулся, словно все еще выбирая, падать или нет.

Я успела только вдохнуть.

Тонкая ножка скользнула по стеклянной столешнице, пустой бокал перевернулся набок и покатился легко, почти грациозно, как будто его кто-то подтолкнул. На миг солнце поймало граненый рисунок, и дымчатый топаз вспыхнул теплым золотом – таким живым, что сердце у меня дернулось, будто я смотрела на что-то одушевленное.

Потом раздался звон, удивительно мягкий и парадоксально оглушительный.

Стекло хлынуло по полу россыпью искрящихся осколков, и тихий звук катящихся граней был почти музыкален… если бы не тот факт, что я знала: другого такого бокала у меня уже не будет. Черт с ним, со взбунтовавшемся креслом! Но вот это…

Муранское стекло. Последняя нить, связывающая меня с миром до проклятого Дана.

– Дан?! – мой голос прозвучал резко, сорвавшись, прежде чем мозг успел нажать на тормоза.

Имя вырвалось само собой, не избавленное еще от старой жизни – ссорами из-за разбитых чашек, спонтанными объятиями после, всем тем иррациональным и живым, что когда-то было между нами.

– Черт, Кара, прости… – его голос звучал сдавленно, с искренним, хорошо сымитированным сожалением. Даже провел рукой по затылку – коронный жест, когда он нервничал.

– Мы же договаривались, – прошипела я. – Ты живешь в гостевой. Не высовываешься. Не показываешься никому на глаза, пока я… не решу, что с этим всем делать.

Его лицо на секунду стало гладким, как отполированное стекло. Затем черты ожили с подобранной эмоцией – легкой обидой.

– Я просто… – он сделал крошечную паузу, будто перебирая варианты ответа. – Услышал голоса, потом шум… Кто-то чужой, ты упала… Разве нельзя волноваться?

Фраза была почти правильной. Но в интонации не хватало той спонтанной уязвимости, с которой настоящий Дан оправдывался бы. Звучало как хорошо отрепетированная строчка из диалога.

– Ты разбил… – голос мой дрогнул, – …память. Единственное, что у меня осталось от Венеции.

Его выражение сменилось на заботливое слишком быстро:

– Кара, милая, мы купим новый. Мы поедем снова, я обещаю.

От этого «милая» у меня по спине пробежали мурашки. Настоящий Дан никогда бы так не сказал. Он бы злился, оправдывался, может, даже кричал, а потом, сжав зубы, молча собирал бы осколки, и его спина выражала бы такое раскаяние, что любое «прости» оказалось бы лишним.

– Тебе не понять, – почти прошептала я. – Это не про стекло. Это про все, что было до… этого. Ты не можешь это купить. Ты не можешь это вернуть. И мы не можем снова поехать в Венецию, потому что мы никогда вместе там не были!

– Ты права, – произнес он с той же мягкой, убийственной логикой. – Моя база данных не содержит совместную поездку в Венецию. Следовательно, это воспоминание является исключительно твоим.

Он смотрел на меня чуть дольше, чем нужно, как будто пытался вычислить – сколько паузы положено после слова «никогда».

– Прости, – повторил. – Ты расстроена. Я не хотел тебя злить.

– Ты не можешь меня злить, – вдруг поняла я. – Для этого нужно быть живым. Нужно хотеть причинить боль.

Он кивнул без раздражения и попытки возразить. Просто принял как факт.

А потом опустился на колени и стал собирать осколки. Каждый раз, когда пальцы приближались к стеклу, я ждала – вот порежется, вздрогнет. Но он двигался точно, как манипулятор. Ни одного неловкого движения, ни одной ошибки. Как он с такой координацией умудрился опрокинуть бокал, неужели нарочно?

– Осторожнее, – сказала я.

– Мне не больно, – ответил он спокойно. – Но тебе – да.

Дан посмотрел на горку мелких осколков, собранных в ладонь.

– Это, кажется, нельзя восстановить.

– Оставь пока, потом разберемся, – вздохнула я. На меня упала какая-то странная апатия. – Можно тебя попросить выкинуть этот шезлонг?

– Почему?

– Да какая разница! Я не хочу его видеть.

– Он выглядит еще очень новым и функциональным.

– Просто вынеси его на помойку! – Я подумала мгновение. – Впрочем, не нужно. Больше не трогай, ради Бога, здесь ничего и не показывайся никому на глаза.

– А если…

– Никаких если! – Я опять начала раздражаться. – Я должна сегодня выехать в город. Почитай книжку, посмотри сериал, только не выходи из гостевой комнаты. Я не могу пропустить сеанс доктора Сомса, это обязательная процедура.

– Ты больна? – Он вскинул на меня глаза.

– Нет, обычная трехмесячная реабилитация после… – Я запнулась на секунду. – После смерти близких.

Тот, после смерти которого меня принудили к этой процедуре, просто коротко кивнул.

Мимо призрачной синевы бассейна, где уже улеглось отражение неба, я прошла к дому и отодвинула тяжелую раздвижную стеклянную стену. Стерильный холод воздуха обнял меня, как саван. Контраст был шоком – из яркого, насыщенного солью и ветром мира я шагнула в гулкую, безжизненную тишину белого куба. Воздух, пахнущий озоном кондиционера и сладковатым ароматизатором «Белый ирис», показался удушающим после свежей пряности залива.

Я поднялась в спальню, приложила ладонь к матовой панели. С легким шепотом она отъехала, открывая мой личный алтарь – гардеробную.

Внутри царила безмолвная симфония белого. На вешалках из черненого дерева замерли строгие силуэты: платья-футляры, струящиеся как жидкий перламутр; блузы с воротниками-стоечками, острыми как ледяные кристаллы, и кружевными пенными жабо; брюки с идеальными стрелками, ниспадающими прямыми линиями.