Но инстинкт выживания – древний, слепой, яростный и не знающий сомнений – заглушил все. Боль, страх, парализующие догадки. Я больше не думала. Не анализировала. Я билась, как загнанное в угол, приговоренное к смерти животное, не желающее принимать свою участь. Поднималась, подпрыгивала, отталкивалась от стены, снова и снова долбя кулаком в ненавистное стекло, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей, животной воли отсюда ВЫБРАТЬСЯ. В глазах стоял кровавый туман, в ушах – лишь оглушительный рев воды и собственное прерывистое, хриплое, пересохшее дыхание.

И вот – он! Тот самый звук! Не глухой стук, а короткий, хрустальный, чистый хруст! На мое счастье, прежние хозяева оставили в душевой обычное стекло, не заменив его непроницаемым пластиком. Стекло, наконец, поддалось, рассыпавшись веером острых, несовершенных осколков. Они брызнули мне в лицо, царапая щеки, веки, но это была боль освобождения. Я, не разжимая обернутого тканью кулака, вцепилась в раму, не обращая внимания на то, как стекла впиваются в ладони, и с силой, о которой даже не подозревала, вытянула, вышвырнула себя наружу, в ослепительную, пронзительную свежесть утра.

Свобода! Воздух обжег легкие, показавшись им нектаром. Я вывалилась на блаженно прохладный газон. Лежала на траве голая, покрытая ожогами, порезами и кровью, вся мелко дрожа от пережитого ужаса, боли и дикого, первобытного облегчения. Мир медленно плыл перед глазами, окрашиваясь в темную, густую, бархатистую муть, затягивающую сознание, как тот самый пар затянул душевую.

Где-то за стеной, за слоями бетона, что-то звякнуло. Тихо, будто ложка упала в мойку. Или показалось? Я попыталась повернуть голову, но веки были тяжелее свинца. Перед тем как провалиться в темноту, мне почудилось – сквозь жужжание крови в ушах, сквозь шум ветра – тихое, размеренное дыхание. Не мое.

А потом я потеряла сознание.

***

Потолок дышал. Белые панели с замысловатой лепниной – копия венецианского палаццо – подрагивали, словно поверхность воды. Я плыла. Воздух был густым, как кисель, и пах озоном, антисептиком и чем-то металлическим – сладковатым и противным запахом работающих наноагентов. Я не сразу поняла, где нахожусь, просто лежала, не в силах пошевелиться, и сквозь узкую щель между опухшими веками различала два расплывчатых пятна. Они колыхались, как в воде, и постепенно обретали черты.

Передо мной маячили сразу две пары озабоченных глаз. Ирены – расширенные, полные неподдельного ужаса и сочувствия, и Корделии – прищурено-внимательные.

– Вы… – из меня вырвался какой-то хриплый писк, больше похожий на предсмертный вздох запуганного зверька. Но подруги услышали его.

– Не двигайся, – обрадованно захлопотала Ири, и ее голос прозвучал как назойливый, но такой желанный сейчас звон колокольчика. – Кара, все хорошо, родная. Дыши глубже.

– Лежи смирно, – добавила Корди, ее тон был сух и деловит. – Активные агенты еще работают. Шевелиться – все равно что сдирать прилипший пластырь.

Я посмотрела вниз, насколько позволяла шея, закованная в невидимый бандаж силового поля. Кожа на животе и груди мерцала серебристым блеском, как покрытая лаком чешуя. В висках пульсировал жар, отголосок той адской температуры.

– Что… случилось?

– Душ. – Корди пожала плечами. – Система распознавания, видимо, решила, что ты – опасная бактерия. Сработала функция стерилизации.

– Никаких повреждений аварийщики не нашли, – добавила Ири. – Уверяют, все в порядке.

– Конечно, в порядке, – усмехнулась Корди. – Если не считать того, что твой покойный муж встречает гостей на пороге, варит кофе с кардамоном, как живой, и выражает «глубокую озабоченность» твоим состоянием.

Я моргнула, пытаясь осмыслить весь абсурд. Веки были тяжелыми, как свинцовые ставни.

– Этот… Это… Оно где?

– Пупсик, похожий на Дана? – Корди отставила стакан с водой. – Где-то в доме. Сказал, что ему нужно «выполнять предписание врача». Кара, ты хоть представляешь, как мы чуть с ума не сошли, когда нас на пороге встретил твой покойный муж? Вот эта чудила… – Она пренебрежительно ткнула пальцем в сторону Ири, которая покраснела. – Грохнулась в обморок, прямо на мраморный пол в прихожей. Пришлось ее отпаивать тем самым коньяком, который ты приберегала для особых гостей. Хорошо, что этот… андроид нам быстро все объяснил, но потом мы нашли тебя на газоне, голую и в таком состоянии… Счастье, что решили заехать, проверить, как ты после вчерашнего шторма…

– Он…

Я прикусила язык до крови, и медный привкус смешался с искусственной прохладой наногеля. Кто, кроме Дана, за прошедшие сутки мог перестроить систему умного дома? Он попытался меня убить? Фраза крутилась в голове отточенным лезвием. Но высказать ее вслух – значило подписать себе смертный приговор, причем в прямом смысле. Предположим, этот новый Дан знает, что я его убила, и ничего никому не говорит. Значит, он решил взять правосудие в свои идеально смоделированные руки, так получается?

Передо мной вставали два пути, оба ведущие в пропасть. Первый – заявить о своих подозрениях, вызвать полицию, техников из «ИТД». И тогда может всплыть его мотив. А это приговор за предумышленное убийство. Второй путь – продолжать эту сумасшедшую пантомиму. Делать вид, что верю в случайность аварии, и как-то продолжать находиться бок о бок с ежесекундным напоминанием о моем преступлении, с существом, чья единственная цель, возможно, месть.

Но каков же притворщик! Я вспомнила нашу ночную беседу на кухне, его растерянный взгляд, неуверенные движения, когда он извинялся за разбитый бокал, наигранную тоску по утраченным воспоминаниям. Каким невинным он казался! Каким жалким! И все это – холодный, просчитанный театр. От одной мысли мне стало физически плохо, и я застонала, уже не от боли, а от бессильной ярости и страха.

Услышав стон, Ири бросилась ко мне, ее руки взметнулись в беспомощном жесте.

– Что-то нужно? Пить? Больно? Врач сказал, можно увеличить дозу анестетика, только немного. Не хочешь?

– Нет, нет, – прошептала я, заставляя себя успокоиться. Дрожь в теле понемногу уступала место леденящему внутреннему оцепенению. – Все в порядке. Спасибо вам. Огромное спасибо.

Я закрыла глаза. Комната поплыла, закружилась в вальсе тошноты и боли. Хотелось спрятаться под одеяло, свернуться калачиком и раствориться, чтобы не видеть этого безумия. Но даже простыня была мне недоступна – я висела над постелью, в нескольких сантиметрах от желанной опоры, как муха в янтаре, буквально парила над ней, удерживаемая невидимыми, вибрирующими силовыми потоками.

Воздух вокруг мерцал низкочастотным гудением, и сквозь эту вибрацию я видела ненавистный безупречный потолок. Тело было покрыто блестящей, переливающейся пленкой – несколькими слоями успокаивающего нано-состава. Он приятно холодил, но под этой прохладой тлел огонь – глухая, нытьем выматывающая боль, которая вспыхивала с новой силой от любого, даже самого мелкого движения.

– Скоро пройдет, – пообещала Корди. Она заметила, как перекосилось мое лицо, когда я попыталась повернуть голову. – Врач сказал, еще пару дней, и наноагенты завершат регенерацию. Ни шрамов, ни следов. Как новенькая. С иголочки.

Они остались на ночь. Ири устроилась на диване в гостиной и вполголоса разговаривала с кем-то по видео – судя по тону, с мужем. Корди сидела на кухне, открыв очередную бутылку вина, и вслух рассуждала сама с собой о том, как «технологии нас похоронят». Мне было все равно. Я просто лежала и дышала, чувствуя, как в воздухе медленно рассеивается запах йода и мокрого пластика.

На секунду стало слишком тихо, даже фильтры замолкли. Я подумала, что отключилось питание, но панели на стене мягко светились.

А потом дверь в спальню открылась. Без звука. Дан вошел, будто его выдавила сама архитектура дома – бесшовно, как часть интерьера.

На нем была знакомая рубашка – белая, с чуть потрепанными краями на манжетах.