– Мне кажется, ты не рада видеть меня. Чувствую, что… злишься. Так мы ссорились?

– Ты разве не помнишь?

Он мотнул головой, слабый свет от молнии выхватил из мрака его профиль

– Я же говорю, все как в тумане. Помню твое платье… белое… И на нем разливается красное пятно.

Черт, как это все странно…

– Праздновали мой день рождения, – вспомнила я. – Ты пролил вино на мое любимое платье.

– Ты тогда разозлилась?

– Еще как! – Я вдруг рассмеялась.

Не знаю почему.

Подошла к окну, не включая свет, села рядом на подоконник. Это был Дан, и в то же время – совсем не он.

– Правду сказать, я часто на тебя злилась. Помнишь?

Я будто раздвоилась. Одна часть меня прощупывала почву коварства, которую готовил мой убиенный муж, а другая жалела человека, ставшего андроидом.

– Почему? – спросил Дан.

– Ты всегда делал всякую фигню. Нелепую и несуразную.

– Нелогичную?

– Да, тоже подходящее слово. Иногда это было забавным пустяком, иногда… сильно осложняло нам жизнь.

– Я помню кровать, – вдруг сказал Дан. – Большую, с деревянным бордовым изголовьем. Она стояла в маленькой комнате. Я не вижу ее здесь.

– Ты не был в этом доме…

Я набрала побольше воздуха и выпалила, словно бросалась в омут с головой:

– Купила его на страховку твоей жизни.

Все равно узнает.

– Значит, от моей смерти была польза… – хмыкнул Дан без капли обиды или иронии. Только констатация факта, как будто он говорил: «Значит, вода мокрая».

Повисла тяжелая пауза, в которой был слышен только шепот затихающего дождя за стеклом.

– Зачем ты это сделал? Вдруг заказал себе вторую жизнь?

Он повернул ко мне лицо. В полумраке его глаза казались абсолютно черными, бездонными.

– Наверное, что-то предчувствовал, – прозвучало невинно, но меня передернуло. – Я болел? Перед… этим?

Пришлось покачать головой: «нет, не болел».

– А ты помнишь, как… – Я не могла договорить.

– Не стесняйся, – сказал он, и его голос снова стал гладким, профессиональным, почти как у Виктора. – Говори прямо – умер. У андроидов нет чувств, Кара. Мне совсем не больно это слышать. В «ИТД» сообщили причину – внезапная остановка сердца. Стремительный тромб. Случайность. Статистика.

Он говорил это с такой отстраненностью, будто читал диагноз из чужой медицинской карты.

Интересно, а андроиды умеют врать?

Я проснулась с тяжестью в затылке – той самой, когда проваливаешься в забытье уже перед рассветом, зная, что сна осталось на пару часов. Голова гудела, комната слегка качалась в сером утреннем свете, в окно даже сквозь плотные шторы пробивалось приглушенное солнце. Воспоминания о минувшей ночи хлыстом резанули по измученным бессонницей вискам, и я застонала, зарываясь в подушку. Где-то по дому бродит андроид с лицом моего покойного мужа. Нужно было начинать с этим жить.

Спустилась по лестнице, держась за перила, потому что голова все еще сверлила изнутри тупой болью. Дом встречал меня непривычной тишиной, такой, в которой кажется, что кто-то все время внимательно дышит, не показываясь вам на глаза.

Гостевая была приоткрыта, совсем чуть-чуть, и я не собиралась туда заходить – просто так вышло, взгляд сам зацепился за полоску света на полу. Дан стоял у окна, спиной ко мне, чуть склонив голову, будто слушал что-то далекое. Его неряшливая привычка ерошить волосы на затылке… Настолько до мурашек знакомая, что у меня сердце сжалось в комок.

Черт, я на мгновение даже забыла все последние месяцы, чуть не окликнула его: «Эй, а кто обещал с утра просмотреть все объявления о работе?». Но тут Дан неловко повернулся, пуговица отлетела от рубашки, и во внезапно открывшемся отвороте между тканью и шеей я увидела не кожу, а матовую, безупречно гладкую поверхность. Ни рельефа ключицы, ни пульса в яремной впадине – лишь бесшовный слиток биосинтеза, холодный и законченный, как отшлифованный брусок.

Спасти от жутких мыслей и головной боли могла только вода. Я всегда любила плавать в заливе по утрам, но после вчерашнего шторма он еще два дня будет мутным, непригодным: к берегу прибивает мусор, водоросли, обломки веток и целые ковры размокших бумаг.

Бассейн же лежал в утреннем солнце, как огромное жидкое зеркало, в котором небо отражалось без единой морщины. Его бирюзовая гладь, обрамленная холодным белым бетоном, казалась идеальным островком порядка в мире, который треснул по швам.

Прохлада прошла мурашками по коже, сжимая диафрагму, и это было почти болезненно, но приятно. Я оттолкнулась от бортика и ушла под воду, в гулкую, изоляционную тишину. Белый свет солнца преломлялся в толще, рисуя в глубине колышущиеся блики – такие же беспокойные, как пару дней назад на дне бассейна небоскреба «Ауры». Мы втроем с Корди и Ирен лежали на гидродоках, мне казалось, что все мои неприятности остались позади, и упругая пена бортиков щекотала спины. Где-то далеко внизу, в каньонах небоскребов, проплывал рой курьерских дронов, завершивших программу. Их слепые фары-рыбьи глаза и рубиновая россыпь значков «свободен» мерцали в сумерках последними вспышками.

Над нами повисла стая светящихся фей-биоников. От их полупрозрачных крыльев, вибрировавших с тихим гулом, побежали мурашки, проникая глубоко под кожу, акустическими волнами массируя застоявшиеся узлы.

Ирен водила пальцами по воздуху, пытаясь угадать на ощупь траекторию их полета.

– Смотри, Корди, темно-фиолетовая – твой цвет! – крикнула она, и ее голос прозвучал так ясно, будто мы были не под открытым небом, а в идеально акустическом зале. – Говорят, если увидишь голубую – это к большой удаче. Не к мелкой, вроде выигранного пари, а к чему-то… значительному. К переменам.

Я не пыталась ничего ловить, а просто смотрела, чувствуя, как прохлада воды подо мной и это фантасмагорическое зрелище над головой сливаются в одно целое. В тот миг мир не давил, не требовал, не пугал. Он был бесконечно щедрым и прекрасным.

Но воздух закончился. Я вынырнула, откинула с лица мокрые волосы и сразу пожалела, что вернулась.

Он стоял на противоположной стороне бассейна, у стеклянной ветрозащитной панели, неподвижный и четкий, как манекен, со вкусом выставленный в витрине. Светлый льняной пиджак, футболка с V-образным вырезом, загар ровный, как дорогой фильтр. Волосы уложены, но не старательно, а спонтанно удачно. Слишком правильный для случайного визитера, слишком незнакомый для соседа и слишком живой для мира, в котором мой муж вчера вернулся из мертвых.

– Удивительно, – сказал он с парадоксально бархатной хрипотцой. – Я предполагал: у вас непременно должен быть бассейн, но не думал, что такой.

Захотелось обратно – вниз, туда, где нет людей. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как вода стекает по спине. Мужчина не отвел взгляд.

– Страховка уже выплачена, – сказала я. – Ваши представители кружили тут две недели, но ничего для себя интересного не нашли.

– О, вы ошибаетесь. Я не из страховой компании, – он рассмеялся.

У него были чрезвычайно белые зубы. И очень голубые глаза. Тип мужчины, который кажется одновременно стилистом, ресторатором и любовником известной телеведущей. Он не был красивым в прямом смысле, но слишком уверенным в себе, чтобы это имело значение.

Я взяла полотенце:

– Вы кто?

– Простите. Мартин Бейл. Или Март, если так проще. Glamour Home & Life. У нас подборка: «10 белых домов, от которых можно сойти с ума». И ваш – фаворит. Я не мог не заехать.

– Мне ничего не известно.

Я накинула халат. Капли воды с волос падали на нагретую плитку.

– В этом и прелесть, – он сделал шаг ближе. – Живой объект без постановочных декораций. Чистая эстетика, никакой фальши.

Мартин достал телефон и одним движением пальцев развернул в воздухе проекцию – легкий голографический экран завис между нами, мерцая в солнечном свете. На нем мелькали кадры, в которых повторялось одно: белые дома, окруженные зеленью или нависающие над океаном. Строгие фасады в стиле «кибернетического аскетизма» из переплетенных мицелиевых панелей; текучие формы «био-тек-модерна» с самоочищающейся облицовкой; кубистические структуры «нео-футуризма» из тетрапластика с фазовым переходом. И на фоне этой стерильной красоты – живые, пойманные врасплох лица хозяев: кто-то сиял подобно своему жилищу, у кого-то в глазах читалась усталая пустота, а один искаженный яростью мужчина пытался прикрыть объектив рукой.