Мы стояли, слившись воедино, пока гроза не утихла, оставив после себя вымытый, сияющий город и хрустальную тишину, в которой слышалось только наше прерывистое дыхание.

– Пойдем, – прошептал он, все еще не отпуская мою талию. Его губы коснулись моего виска. – Нужно найти тебе сухую одежду. И кофе. Самый горький, какой только можно.

– Я не люблю горький кофе, – возразила я, прижимаясь к нему.

– Я запомню…

Я лежала на холодном полу «Келлии», растрепанная и продрогшая, и соль из раствора для флоатинга застревала у меня в уголках губ. Служащий накрыл меня стерильным одеялом, но я продолжала дрожать, снова чувствуя тот запах, дождь, вкус поцелуя, и это было в тысячу раз больнее, чем все звуковые галлюцинации в капсуле. Вспомнить, что когда-то запах Дана был для меня не ядом, а наркотиком, а его присутствие – не тюрьмой, а свободой.

Теперь, когда не осталось ничего, кроме бездушной копии, память вдруг вернулась и вонзала в сердце самые острые осколки. Я закрыла глаза, но это не помогало. Я все еще чувствовала шершавое прикосновение его пальца на щеке.

– Госпожа? Госпожа Кара? Вы слышите?

Голос был настойчивым, но безразличным, как голос автоответчика. Я медленно сфокусировала взгляд на лице молодого человека в безупречно белом халате. Его бейдж гласил «Техник-реабилитолог. Аркад».

– Вы вышли из сеанса раньше времени. Система зафиксировала пик кортизола и тахикардию. Вы кричали, – сообщил он, сверяя показания на планшете. – Вам противопоказаны сеансы глубокого погружения. Рекомендую обратиться к вашему куратору.

– Я… Что я кричала? – мой голос был хриплым, горло саднило.

Аркад пожал плечами, его пальцы бегло скользнули по экрану.

– Стандартные вербальные эманации при гиперактивности лимбической системы. Фразы вроде «перестань», «уходи»… Был зафиксирован окрик «Чертов Дан!». Это имя вашего партнера? – Он посмотрел на меня с легким профессиональным любопытством.

Я лишь слегка кивнула, с трудом поднимаясь на подкашивающиеся ноги.

– Вам помочь? Может, вызвать кого-то?

– Нет. Нет, спасибо. Я справлюсь.

Мне нужно было выбраться отсюда. И кофе. Самый горький, какой найду. Ирония этой мысли отозвалась тупой болью в виске. Я ясно знала, что тогда он сказал:

– Полюбишь, – уверенно улыбнулся, тогда в этой улыбке была еще вся его изначальная суть – бесшабашная, раздражающая и неотразимая. – Я научу…

Но одновременно с этим сейчас в висках стучало:

«Я запомню: капля молока, две ложки сахара. Ты не любишь горький».

Он так сказал. Дан сказал именно это, а не «я научу любить самый горький»? Разве?

Я сидела в стеклянном кубе уличного кафе через дорогу от «Келлии» и смотрела, как Ирена аккуратно помешивает ложечкой в моей чашке, растворяя кристаллы сахара, которые я даже не просила добавлять. Ее движения были плавными, умиротворяющими. Корделия, откинувшись на спинку стула, курила свою обычную электронную сигарету, выпуская струйки ароматного пара со вкусом вишни.

– Спасибо, – прозвучало хрипло и чуждо. Хотя в кафе было душно, я куталась в кардиган, который Ири достала из своей необъятной сумки. Вцепилась в его края побелевшими пальцами, пытаясь унять ознобную дрожь, она так и не прошла с момента, как меня вывели из капсулы. Тело помнило то, что ум отчаянно пытался вытеснить: не тишину, а навязчивый шорох дождя и вкус нашего первого поцелуя.

– Тебя чуть не сварили заживо, а почти на следующий день ты бежишь в сенсорный деприватор? – Корделия прищурилась. – Гениальная стратегия по восстановлению ментального здоровья. Прямо по учебнику. Хочешь, я подскажу, что сделать дальше? Съесть стекла, например.

– Корди, – мягко остановила ее Ирена. – Она в шоке. Ей нужен покой.

– Ей нужен психиатр получше Сомса, который выписывает таблетки вместо того, чтобы спросить, почему ее муж заказал свою говорящую копию прямо перед внезапной кончиной. – Корделия уперлась взглядом в меня. – Он что, знал о приближающейся смерти?

Она говорила о Дане, конечно. Я покачала головой, сжимая теплую чашку в ладонях. Те слова в баре… Сейчас я не думала, что он знал. Откуда? Дан был слишком увлечен своими проектами, своими «гениальными» открытиями. Смерть, наверное, казалась ему абстракцией, технической неполадкой, которую можно обойти.

– Возможно, он был параноиком, – сказала я тихо. – Раньше не придавала этому значения, но сейчас вспоминаю все эти навязчивые разговоры про резервные копии. Всегда отмахивалась, думала, дурацкая блажь… Его одержимость вечностью. Разве не все мужчины увлечены чем-то подобным?

– Не все, – с насмешкой повторила Корделия. – Далеко не все мужчины одержимы вечностью. Только самые эгоцентричные или самые напуганные. А если этот «слепок», что сейчас живет в твоем доме, тоже несет в себе паранойю твоего покойного мужа, да еще и усиленную… Ну… Скажем, опытом пережитой смерти?

– В этом-то и весь ужас, – я вздрогнула. – Непонятно. Он слишком идеален. Больше всего пугает это. У него нет запаха. Он не спит. Он просто… смотрит.

– И ждет, – добавила Корделия. – Поверь мне, он ждет. Ты думаешь, эта «авария» с душем – случайность? Дан всегда был тихой, но злопамятной и мстительной сволочью. Похоже, его цифровая копия унаследовала и это. Только у нее больше нет человеческих тормозов.

– Не говори так! – Ирена положила свою руку поверх моей. – Дан любил тебя. Возможно, этот… андроид… это его попытка остаться с тобой. Искривленная, неуклюжая, но попытка. Может, стоит поговорить с ним?

– Поговорить? – я выдохнула с хриплым смешком. – С тех пор, как он появился, в доме происходит… Всякое. Кипяток в душе – это не первая странность. Первой было то, что меня пытался раздавить мой же шезлонг.

– Послушай себя со стороны, – Корди посмотрела на меня со смесью жалости и любопытства. – Ты настаиваешь, что твое кресло несколько дней назад как бы накинулось на тебя?

– Шезлонг, – уточнила я. – Не кресло, а шезлонг. Он пытался меня зажать в себе. Я чувствовала, как прутья впиваются в бока.

Я перехватила взгляд Корди.

– Понимаю, что это звучит глупо, но… Черт, я не знаю, что этот шезлонг собирался сделать со мной, зажатой. Не понимаю его мотивов.

– Мой шкафчик на кухне меня ненавидит, – сказала Ири. – Каждый раз норовит заехать мне по голове острым углом. Один раз даже ободрал кожу до крови. Не сильно, но больно все же.

– А ты не пробовала его перевесить повыше или пониже? – ехидно поинтересовалась Корди. – Чтобы угол не касался твоей макушки?

Ири только махнула рукой:

– Тогда мне будет неудобно ставить в него тарелки. Получится слишком низко или высоко.

– Хватит про ваши тарелки, – почему-то возмутилась я. – Мы говорим о странностях, которые происходят в моем доме. Этот андроид не Дан, Ирена. Он тень, которая осталась после того, как Дан ушел.

Корделия несколько секунд просто смотрела на меня. Она положила отработанный стик на край пепельницы.

– Тень, – повторила она за мной без интонации. – Я знаю, каково это – жить с тенью, на которую ты натыкаешься в каждом уголке квартиры. И знаешь, что я поняла? С тенями невозможно жить по привычным правилам, и если не хочешь сойти с ума, принимай их игру. – Она наклонилась ко мне. – Или сочиняй свою. Так что, милая, выбирай. Ты уже на поле. Осталось решить, будешь ли ты жертвой или тем, кто пишет правила.

Кофе был сладким и остывшим, совсем уже невкусным, и я не понимала: он мне не нравится, потому что холодный или потому что приторный? Сейчас я даже не могла толком вспомнить, какой кофе я люблю: с молоком или без? Мне нужна пена сливок или пережженная горечь? Что тогда сказал Дан, там под козырьком, спасаясь от ливня?

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.