Я вышла из офиса, и яркий солнечный свет показался мне насмешкой. Мир потерял все цвета, кроме двух: ослепительной белизны моего дома-крепости и непроглядной черноты будущего, что поджидало меня внутри.

На гигантском билборде, залившем полнеба, транслировали экстренный выпуск: кадры с «Термо-кольца», комплекса в открытом море. Вспышки аварийных огней, фигурки в защитных костюмах, спешащие к спасательным капсулам. Диктор говорил о «штатной ситуации», но полосы бегущего текста внизу кричали иное: «ЭВАКУАЦИЯ 4-ГО СЕКТОРА», «ВЫБРОС ПАРА – КОНТРОЛИРУЕМЫЙ», «ПОСТАВКИ ГЕЛИЯ-3 ДЛЯ СЕТЕВЫХ РЕАКТОРОВ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ».

Я застыла, вглядываясь в мерцающие строки. «Сетевые реакторы»… На секунду в груди кольнуло – пустяковое, почти физическое ощущение, будто в лицо дохнул холодом оттуда, где люди сейчас бежали к шлюзам. Какая-то глупая, ненужная дрожь, и все же – дрожь. Я почти видела эти города-плато на севере, где может потухнуть свет, встанут очистные, замрет жизнь…

Видение накрыло раздражением: зачем мне это знать? Зачем они показывают то, что где-то далеко и совершенно меня не касается? Это так бесит.

Новости сменились рекламой курорта. Экран мигнул – и вокруг замерцали голограммы пальм, разноцветные купола, бассейны с искусственными приливами. Мини-дрон пронес бокал с искрящейся жидкостью, его огоньки отражались в стекле купола, создавая крошечный калейдоскоп прямо перед моим лицом. Кадры рекламы мелькали короткими, резкими вспышками, словно игра света и звука, и я ловила их одну за другой: переливы воды, мягкое мерцание голограмм, легкое скольжение дронов над бассейнами. Все было построено для мгновенной радости глаз, и я позволила себе забыться, погрузившись только в свет, движение и звук.

И вдруг, среди этих голограмм и бассейнов, меня пронзило воспоминанием. Память среагировала на какой-то непонятный раздражитель и выдала нечто из своих глубоких недр. Мы с Даном когда-то давно сидели в подобном баре, и я, чтобы позлить его, заказала коктейль «Убийца в спальне» – розовый, сладкий и отвратительный. Дан, который обычно воротил нос от таких вещей, неожиданно улыбнулся:

– Пускай будет в спальне. Почему нет?

Я списала все на его непритязательное чувство юмора, но сейчас эта фраза, всплывая в памяти, приобретала иной, зловещий окрас. Мысль была примитивна и остра, как бритва – «опаска». А вдруг он заказал реплику не «просто так»? Что, если Дан знал, каким образом события развернутся дальше? И его слова были вовсе не неудачной шуткой, а случайно вырвавшимся намеком?

Но как он мог предвидеть? Если я сама еще за несколько часов до убийства не подозревала, что пойду на это?

Возможно, его смерть была не моей личной победой, а частью какого-то его собственного, более сложного плана, в котором я была всего лишь пешкой. И реплика – не случайность, а запланированный финал.

Реклама погасла. Я стояла, не видя ничего вокруг. Внезапно поняла, что мне нужно получить ответ не только на «Как доказать, что он – не он?», а, возможно, и на вопрос: «Почему Дан позволил себя убить?».

Мысль ударила с такой силой, что я физически пошатнулась. Зрение расплылось, звуки улицы превратились в гул. Я наблюдала за собой словно со стороны: ошарашенная дама в белом блейзере с архитектурными плечами и узкой юбке стоит на тротуаре, испытывая острую, животную потребность сбежать. Куда идет женщина, у которой внезапно перевернулся мир? Туда, где ничего нет.

Я уже шла быстрым, неровным шагом к сияющему нефритовому фасаду одного из самых анонимных и дорогих заведений в городе. К «Келлии». К тишине.

Роскошный вестибюль встречал не звуками музыки, а безмолвием, настолько плотным, что им можно было подавиться. Стены, пульсирующие мягким светом, поглощали любой шум. Меня проводила до личного бокса консультант-андроид, чьи движения были настолько плавными, что казались нереальными даже на фоне общей неестественности этого места.

«Келлия» была заповедником для тех, кто мог заплатить за отсутствие всего: света, звука, гравитации и воспоминаний.

Личный бокс оказался стерильным кубом, в центре которого стояла капсула, напоминающая гигантскую каплю молочно-белого полимера. Дверь бесшумно отъехала, обнажив внутренность, заполненную густой, непрозрачной жидкостью.

– Стандартный сеанс включает сенсорный ноль, – голос андроида был шепотом, вкрадчивым, как поглаживание. – По вашему профилю стресса мы можем добавить опцию «Куратор воспоминаний». Система подберет и усилит нейтральные, ресурсные образы из вашей памяти.

– Нет, – резко сказала я. – Только ноль.

Я сбросила одежду и погрузилась в жидкость. Она была нежной и обволакивающей, как плотное масло. Солевой раствор сам вытолкнул мое тело на поверхность, лишив его веса. Дверь закрылась, и мир прекратил свое существование.

Наступила Абсолютная Тишина – исконное, физическое отсутствие звука. Давление на барабанные перепонки, густой мрак, в котором глазам не за что зацепиться. Я парила в безвременье, в предначальном хаосе, где не было ни Сомса, ни Дана, ни Ворона.

Стала просто биением сердца и почти обрела покой, когда система дала сбой. Сначала это был едва уловимый звук, вкрадчивый, как шипение газированного напитка, который кто-то наливает в стакан. Память ударила в висок, точная и безжалостная. Дан всегда открывал банку с какой-то сладкой гадостью с тем же настойчивым, раздражающим шипением.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать образ. Но «Келлия», уловив мое биосопротивление, восприняла его как запрос на углубление сеанса. Тишину разрезал новый звук – нежный, почти ласковый скрежет. Вжик-вжик, лезвие бритвы по щетине. Утро. Дан в ванной. Этот звук я ненавидела пуще всего, он будил меня каждый божий день.

– Нет, – прошептала я и забилась в жидкости, пытаясь найти выход, ручку, кнопку.

Но в полной темноте и невесомости не было ни верха, ни низа. Что-то, не имеющее названия, меня поймало – и не в капсуле, а в собственной голове, которая превратилась в эхо-камеру, где бесконечно проигрывались самые ненавистные звуки моего прошлого.

Скрежет. Шипение. И новое – настойчивый, методичный стук каблуков по мраморному полу. Приближающиеся шаги.

Дверь бесшумно отъехала. Свет резанул по глазам. Меня вытащили из капсулы, дрожащую, мокрую и побежденную. Я искала тишины, но нашла лишь доказательство одной простой истины: от себя не убежишь. Даже за огромные деньги. Особенно за огромные деньги.

Мокро… Так мокро…

Дождь застал нас врасплох на смотровой площадке старого университетского корпуса. Он обрушился на город внезапно, с яростью, немыслимой в наше время контролируемой погоды. Вода лилась сплошной стеной, с грохотом разбиваясь о бетон и смывая с мира слой задержавшейся пыли.

Мы стояли под узким козырьком, прижавшись спинами к промозглой стене. Я дрожала от холода, тонкое платье мгновенно промокло насквозь. Дан сбросил свой пиджак – небрежно, как сбрасывают что-то ненужное, – и накинул мне на плечи. Ткань была теплой от его тела и пахла не лабораторией, не озоном, а им. Смесью свежего пота, мыла с каким-то древесным ароматом и чего-то неуловимого, просто… Даном.

– Этого не должно было быть, – сказала я, глядя на водопад, скрывающий очертания города. Имела в виду грозу.

– Все самое интересное в жизни происходит помимо «должно быть», – парировал он. Его голос был низким, чуть хриплым, и в нем слышалось веселое возбуждение.

Он повернулся ко мне, заслонив от ветра. Пространство под козырьком стало крошечным, интимным. Капли дождя залетали под навес, застревали в ресницах Дана, и он смешно моргал, пытаясь стряхнуть их.

– Ты вся мокрая, – констатировал он, и в его глазах плясали чертики.

– Спасибо, Кэп, – я фыркнула, но голос дрогнул. Не от холода.

Он не сказал больше ни слова, а просто провел пальцем по моей щеке вслед за каплей дождя. Его прикосновение было шершавым, живым. Оно оставило на коже огненный след. Воздух трещал от статики, и я не знала, это искрит гроза или мы.

Потом Дан впервые поцеловал меня. И это не было ни романтично, ни нежно, а похоже на хлещущий вокруг ливень – стихийно, властно и до мозга костей пронзительно. Во рту у меня остался вкус дождя, прохладного металла и чего-то дикого, непокорного. Я впилась пальцами в мокрую ткань его рубашки, чувствуя под ней жар кожи, стук сердца. Этот запах – его запах – заполнил меня, как кислород, единственный, что имело значение в мире.