Практичным и относительно безопасным решением казались наноботы. Те самые миленькие голубые флакончики с маркировкой «NanoCare-9» из ближайшей аптеки. Игрушки для взрослых, озабоченных своим здоровьем, которые чистят сосуды и следят за уровнем сахара. По рецепту, конечно, но мне достать рецепт не составило бы никакого труда.

Я потратила неделю, изучая техническую документацию. Да, это было несложно – найти нужные моды в даркнете, перенастроить роение наноботов, чтобы они точечно отредактировали работу его апокриновых желез. Но именно тогда я наткнулась на предупреждения в закрытых чатах о системе «Крон» в каждом наноботе, встроенном страховочном механизме. Любое несанкционированное изменение протокола, и они не просто перестают работать, а посылают сигнал бедствия, квантовый триггер, который нельзя заглушить. Медицинский надзор получил бы уведомление в течение часа. А за попытку биохакерства с целью воздействия на другого человека дают пожизненное. Наноботы были идеальной ловушкой, притворяющейся решением.

И именно в это время, когда чаша моего отчаяния переполнилась, а все пути – и честные, и кривые – оказались перекрыты, случилось нечто, что навсегда изменило нашу с Даном жизнь. Вернее, мою жизнь, и его… Скажем мягко: не существование.

Ник Палыч, руководитель нашей научной группы, сумел создать фемторазмерную бактерию. Даже не бактерию в привычном смысле, а скорее призрак. Это была не молекула, а ее эхо, не вещество, а идея вещества, тень. Если нанороботов можно обнаружить по квантовым помехам, микроскопическому нагреву или специфическому электромагнитному шуму, то фемтоагенты были настолько малы, что проходили сквозь клеточные мембраны, как свет сквозь стекло, не оставляя следа.

Их гениальность заключалась в изящной простоте принципа «одна команда – одно необратимое действие». Они могли заставить клетку исполнять чужую генетическую программу, исправлять ошибку в священном тексте ДНК или же просто тихо гасить жизненные процессы, точечно и бесшумно, без малейшей возможности перезагрузки. Но подлинная сила фемтоагентов крылась в их универсальности: одну и ту же частицу можно было запрограммировать на что угодно – от производства целевых белков и коррекции генетического кода до деликатного переписывания нейронных связей. Они выполняли свою работу с ювелирной точностью, а затем бесследно растворялись в биологической вселенной тела. Ни один патологоанатом, ни один, даже самый совершенный, сканер в мире не проявил бы и намека на их присутствие.

Принцип их обнаружения не просто не разрабатывался – он не мог существовать в рамках известной физики. И величайшей тайной века было то, что Ник Палыч этого добился. Правда, произошло открытие почти случайно. Система мониторинга, настроенная на поиск известных угроз, изначально приняла фемтоагенты за артефакт – статистический шум, помеху в данных. Палыч и сам не сразу понял, что увидел. Неделю он перепроверял результаты, молча, в одиночку, боясь собственного открытия.

А потом…

Не знаю, как у кураторов из надзорного комитета хватило беспечности проигнорировать прорыв такого масштаба. Возможно, никто просто не ожидал никаких открытий от «Центра мониторинга и карантина микрофлоры» (ЦМКМ), который занимался биоремедиацией – очисткой воды и почвы. Наши спонсоры получали отчеты об эффективности штаммов-деструкторов, а не квантовых прорывов. Мы значились в ведомостях как успешный, но сугубо прикладной проект, и, вероятно, ни у кого не дошли руки всерьез вникнуть в сырые данные, которые легли в основу одного из таких отчетов.

Пока он не попался на глаза тому, кому надо.

***

Наш «Аквариум» – так мы между собой называли Центр – был стерильным сном разума. Три этажа лабораторий, запертые в слоях бронированного стекла, похожего на толщу льда. Воздух здесь вытягивали, фильтровали, озонировали до состояния идеального вакуума в миниатюре. Звуки рождались и умирали, не успев отразиться от стен, поглощенные бесшумной работой систем жизнеобеспечения. Ворчание биореакторов, шипение клапанов, щелчки датчиков – все это сливалось в монотонный гул, который для меня, старшего лаборанта с четвертым уровнем допуска, давно стал звуком привычной рутины. Я не создавала теории и не писала формулы. Моя задача была проще и важнее: обеспечивать безупречную работу этого механизма, следить за пробирками, приборами и журналами.

В тот знаменательный день, перевернувший не одну судьбу, Ник Палыч собрал нас в «чистой зоне» – его пальцы нервно барабанили по столу, оставляя отпечатки на идеально отполированной стали.

– Проект переходит на спецрежим, – он говорил тихо, будто боялся, что стены слышат. – У нас ровно сутки на приведение всех процессов в соответствие с новым регламентом. После этого лаборатория будет закрыта на тотальный аудит, а все работы – полностью переведены на парный контроль. Двойное протоколирование каждого действия. Персональная ответственность.

Ира, наша новая лаборантка, наивно спросила, что случилось. Палыч только показал на потолок, где появилась вентиляционная решетка – слишком массивная для обычного кондиционера.

– Считайте, что мы все теперь существуем в одном общем скафандре, снаружи которого вакуум, – сказал он. – Малейшая трещина – и нас всех разорвет.

Лицо Ника Палыча неестественно растянулось в улыбке.

– Но есть и хорошие новости. Мы получаем премию. Огромную.

Цифра, которую он назвал, заставила мое сердце на мгновение остановиться, а потом забиться с бешеной силой. Это была не премия, а прямой путь к тому самому белому дому с верандой, выходящей к морю.

Я увидела его случайно три месяца назад, когда меня среди ночи подняли на срочный вызов в прибрежный биоархив. Навигатор, чтобы объехать заторы, повел мой «Атлас» по старой приморской дороге. И там, на обрыве, залитый лунным светом, он и стоял. Совершенно белый, асимметричный, как сложенные крылья чайки, с огромной остекленной верандой, парившей над темными водами. Он выглядел одновременно одиноким и абсолютно самодостаточным. Я свернула на грунтовку и замерла у калитки, слушая шум прибоя где-то внизу и глядя на темные окна. В них не отражались звезды, и казалось, что дом смотрит на меня пустотой, ожидая, когда я ее заполню.

Уже в машине я проверила базу недвижимости. История дома была чистой, как его стены, а цена – запредельной. Но главное – в графе «Статус» значилось «Резерв». Он был недоступен. Я все равно сохранила его в закладках и иногда открывала, просто чтобы посмотреть, как солнечные зайчики скользят по белым стенам на новых фотографиях. Это было моей тихой, безнадежной манией. Ритуалом самоистязания, сладким ядом, который я смаковала по капле, чтобы помнить: есть и другой мир.

И вот, получив премию, первое, что я сделала, – снова проверила его статус. Сердце ушло в пятки от свершившегося чуда. Или судьбы, как знать: резерв был снят. Дом встал в продажи. Агент, с которым я тут же связалась, только подтвердил мои худшие опасения: «Уникальный объект, госпожа Кара. Спрос бешеный. Уже две предварительные заявки. Если хотите, вам нужно принять решение до конца дня. Завтра будет поздно».

Я уже щурилась от соленого ветра на коже, слышала крики чаек. Ладони сжались, чувствуя гладкую прохладу перил той самой веранды. Впервые за многие месяцы во мне расцвела хрупкая, но настоящая надежда. Премии хватало на базовый взнос, и еще оставалось на несколько месяцев выплат.

Мы договорились с агентом о встрече на завтра. Всю ночь я ворочалась, строя планы, представляя, как расставлю мебель, как буду пить кофе, глядя на залив.

Утром, за час до выхода, я зашла в банковское приложение, чтобы просто еще раз полюбоваться цифрами. И обомлела.

На экране мигал ноль.

Абсолютный, круглый, насмешливый ноль на семейном счете. Том самом, с прозрачной историей операций, который наша прогрессивная система навязывала всем «ячейкам общества» для укрепления доверия.

Мир сузился до размеров экрана. Я тыкала в него дрожащим пальцем, перезагружала приложение, вводила пароль снова и вновь. Все было тщетно. Банковская система не ошибается. В зеркале прихожей я увидела себя – бледную, с поджатыми губами. И вдруг осознала: это выражение я сотни раз замечала на лице своей матери, когда отец снова «вкладывался в перспективный проект». Цикл повторялся, как дурной сон. Но я-то думала, что вырвалась.