— Пять тысяч, синьор Лоренцо, столько стоит весь груз, — ответил он.

— Сколько готовы купить вы? — поинтересовался тот.

— А как вы предлагаете? — решил проверить парня Бенедетто Деи на жадность.

— Ну, поскольку вы ищите партнёров, то испытываете явную нехватку наличных средств, — спокойно ответил Лоренцо Медичи, — поэтому предлагаю следующее, поделим товар пятьдесят на пятьдесят, а нехватку вам для этого средств, я вам займу, под расписку естественно.

— Сколько хотите взять процентов с меня за это? — поинтересовался с прищуром Бенедетто Деи.

— Синьор Бенедетто, если мы заработаем на сахаре, то этого будет достаточно для нас обоих, зачем мне брать тогда с вас ещё и проценты? — всплеснул руками парень, даже сделав при этом обиженное лицо.

— «Угу, а про расписку зачем тогда сказал, — улыбнулся про себя Бенедетто Деи, не поверив его реакции, поскольку сам бы взял проценты, но то был он, давно и всеми уважаемый купец, а вот, пожалуй для юного наследника Медичи, это и правда был хороший ход, не взять с него ничего».

— Меня устроил бы предложенный вами вариант, — кивнул он, — как быстро вы сможете собрать деньги?

— А как быстро мы сможем дойти сначала до нотариуса, чтобы оформить эту сделку, а потом до филиала банка Святого Георгия? — поднял бровь Лоренцо Медичи.

— У вас что, есть на счету вся нужная сумма? — теперь уже по-настоящему удивился флорентинец.

— Для вас, синьор Бенедетто, найдётся, — улыбнулся тот. Причём по его ответу не было понятно, все ли это деньги, которые у него есть, или это лишь часть. В любом случае, вести бизнес с одним флорентийцем Бенедетто Деи больше нравилось, чем с несколькими генуэзцами, а поэтому он кивнул и поднялся со стула.

— Тогда, идём.

— После вас, синьор Бенедетто, — кивнул Лоренцо Медичи, но не пошёл сразу, а вернулся к столу, убрал все монеты со стола в ящики и только после этого взяв тяжёлый замок с ключом и пошёл к двери. Всё это не прошлом мимо глаз опытного флорентийца.

Опустошив счёт Иньиго в банке на пять тысяч флоринов, Лоренцо вернулся в лавку с подписанной сделкой. Самое удивительное, что ему и делать больше ничего не нужно было, Бенедетто Деи сказал, что сам наймет грузчиков, сам разгрузит и оплатит товар, да и в целом всё произошедшее было бы историей из сказки, если бы не проклятый Иньиго, со своими рекомендациями.

Лоренцо прекрасно помнил оставленные им инструкции: — «…в Галате купи лучший дом с пристанью и большим складом, для купцов будет казаться преступлением, если склад будет долго стоять пустым, так что кто-то, да клюнет на это и у тебя появятся первые клиенты, причём не ты их будешь искать, а они тебя».

Сначала он не понимал этого, думал, зачем тогда заниматься при этом ещё и обменом монет, но после сегодняшнего дня он опять понял, что Иньиго читает людей, как открытую книгу. Написал, что увидят пустой склад и удобную пристань и плевать им на лавку, придут и предложат сделку, что и произошло.

«Портовая инфраструктура, мой дорогой Лоренцо — это для тебя всё! Остальное приложится! — самодовольная мысль Иньиго, была почти материальна и прямо сочилась со строк документов, которые Лоренцо перечитывал постоянно».

«Я не знаю, где вы, синьор Иньиго, но вы меня сейчас очень раздражаете, — вздохнул Лоренцо Медичи, открывая дверь большого сейфа в углу и кладя туда первый, но очень значимый документ».

25 октября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Ксенофонт, Османская империя

В большой комнате стояла полнейшая тишина, десяток братьев сидели за столом, каждый держал в руках ровно по одной странице и сличал недавно написанный текст с теми, что имелись в библиотеке монастыря. Каждый, с тяжёлым вздохом когда заканчивал, передавал страницу дальше, чтобы то, что проверял он, проверяли и дальше, так не один и даже не два человека проверяли тексты, а сразу десять, ища ошибку.

Отец Филофей, вошёл в комнату библиотеки, сразу кидая взгляд на полку, где должны были лежать листы, которые нужно было переписать, поскольку даже лучшие переписчики уставали, меняли местами буквы, пропускали их, или делали другие ошибки. Всё это было понятно и привычно…но не в этот раз. И десять братьев было посажено именно ровно потому, что обычно хватало пятерых, но ни он сам, ни другие игумены монастырей не верили, что можно переписывать по памяти текст, не делая при этом ни одной ошибки. Такого просто не могло быть, но тем не менее было.

Причём всё это делалось человеком, который утром отправлялся на рыбалку вместе с отцом Христофором, затем кормил кошек и помогал по хозяйству в монастыре Дохиар, и только после этого приходил в Ксенофонт, где писал до вечера и только когда садилось солнце и исчезал солнечный свет, он заканчивал работу и отправлялся в дальний оливковый сад, чтобы там пока не стало совсем темно, навести порядок.

То есть буквально, человек по памяти записывал древние писания без ошибок, словно для него это была будничная процедура, а потом спокойно шёл и занимался своими делами. И если для монахов, для которых само обладание таким древним кодексом, который читали первые христиане, было настоящим событием и сокровищем, то ученик Виссариона Никейского делал это буднично, не придавая большого значения, единственно, что он просил, побыстрее начать учить его инокописи, и возможно это давно бы сделали, но когда он написал треть кодекса и монахи нашли несостыковки, да именно несостыковки текстов, а не ошибки самого переписчика, вся Святая гора потребовала прислать своих людей в Ксенофонт, для проверки написанного. Сначала переписчики искали ошибки ученика Виссариона, но чем дальше продвигалась его работа, тем чаще находили ошибки в собственных рукописях монастырей и это было настоящим шоком для всех.

— И? — отцу Филофею не нужно было больше ничего говорить, поскольку все и так знали, главную тему, которая интересовала теперь всех.

— Нашли несоответствие текстов, хранимых у нас в Ивероне, — едва не плача ответил ему переписчик из этого монастыря, — и Ученик написал только треть текстов! Господи, что будет дальше?

— Крепись брат, — вздохнул отец Филофей, — для всех нас настала настоящая проверка веры.

Чтобы больше не мешать братьям, он вышел и комнаты, отведённой для работы проверяющим, и пошёл искать самого человека, который заставил говорить о себе всех на Святой горе.

Обнаружился он играющий с кошками, и у отца Филофея невольно дёрнулся глаз. Перекрестившись и воззвав к Господу, чтобы укрепил его волю и разум, он подошёл и сел на чурку, которая была свободна.

— Какие-то проблемы, отец Филофей? — поинтересовался тот, дразня кошек полосками собственноручно приготовленной вяленный рыбы, от которой те сходили с ума.

— Знаешь, мы всё бегаем вокруг Александрийского кодекса, — задумчиво сказал игумен монастыря Ксенофонт, — и как-то забыли у тебя спросить, а какие ещё древние тексты ты читал или видел?

— Такие же древние, как Александрийский? — задумался тот, на что отец Филофей кивнул.

— Ну наверно ближе всех, будет Ватиканский кодекс, — ответил тот, на что время вокруг отца Филофея на мгновение замерло, и он побледнел, а под сутаной его пробило холодным потом.

— Ты читал кодекс, который хранится в Ватикане? В библиотеке папы? — с внезапно сухим горлом спросил он, закашлявшись при этом.

— Ну да, тогда папой был Каликст III, дядя Родриго Борджиа, ну я вам рассказывал, что он мой друг. В общем мне дали возможность прочитать всё.

Отец Филофей посмотрел на человека, который спокойно играл с кошками и тихо, ужасаясь одной только мысли, спросил.

— А ты его помнишь? Весь? Так же как Александрийский?

— Ну конечно, отец Филофей, — тот удивлённо посмотрел на него, — я помню всё, что читаю.

Если бы сейчас над горой стали сверкать молнии и ударил гром, то игумен Ксенофонта и то был меньше удивлён, когда услышал то, что услышал. Едва не теряя сознание от важности полученной информации, он, вытирая холодный пот с лица также тихо спросил.