— Видите, всё просто отец, — улыбнулся я ему и вернув стаканчик поинтересовался, — когда будет готова новая партия посуды?

— Мастер Дауд аль-Багдади сказал, что сегодня можешь забрать уже новую, он выкинул всё, что делал раньше, сказал, что здесь много лучше видно знак его мастерской.

— Отлично, — кивнул я, — после полудня, я на два часа буду отлучаться в церковь, помогу с переписыванием документов священнику, не теряйте меня.

— Хорошо Инико, — кивнул он и пошёл к себе.

18 апреля 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

Молла Зейрек принял Абу Яхью в той же комнате в медресе, где они говорили в первый раз, и сразу заметил, что купец чем-то встревожен. Тот вошёл, поклонился, как подобает, но не сел, а остался стоять, будто не решаясь начать, и наставник, дав ему время, спросил сам.

— Что-то случилось, господин Абу Яхья? На вас лица нет.

— Случилось, господин наставник, — тяжело вздохнул купец, — хотя это не та беда, о которой стоило бы говорить двум почтенным людям, но мой сын сегодня вернулся с раздачи сам не свой, и я сначала подумал, что его обидели, а то и побили, такое уже было в нашем квартале. Мальчишки злы, а он чужой и говорит не как они и я уж было собрался идти разбираться, кто посмел, но он, оказывается, плакал совсем о другом.

Наставник внимательно смотрел на купца и молчал, давая ему договорить.

— Причина оказалась необычна, — продолжил Абу Яхья, и голос его дрогнул, — он пожаловался мне, что пятьдесят ваших студентов едят, а ещё тридцать стоят в стороне и смотрят на него голодными глазами, потому что знают, что их нет в списке. Вот на Инико и накатило, говорит, что больше не может так возить, чтобы черпать одним и не давать другим.

Молла Зейрек медленно опустил взгляд на старика. Он сам составлял этот список и хорошо помнил, как выбирал, поскольку число тех, кого может кормить вакф было чётко переделено — пятьдесят, и не больше. Тогда это казалось ему делом простым и разумным, сейчас, услышанное из уст чужого человека, оно таким уже не казалось.

— Список составлял я, — наконец сказал он ровно, — и взял тех, кому эта еда нужнее, и как вы просили. Больше пятидесяти вы не называли, господин Абу Яхья, и я не счёл себя вправе расширять вашу щедрость на остальных.

— И правильно сделали, господин наставник, упрёка в моих словах нет, — поспешил заверить его купец, — вы поступили честно, это я не подумал, что у одной стены окажутся сытые, а у другой голодные, и что мой сын примет это близко к сердцу. Видит Аллах, я человек прижимистый, считать деньги умею, и первым делом прикинул, во что мне это станет.

Наставник чуть приподнял бровь, и в этой откровенности старого купца было что-то, что расположило его к гостю сильнее любых красивых слов.

— И что же вы прикинули?

— Что тридцать ртов поверх пятидесяти, мой вакф с трудом, но потянет, — просто ответил Абу Яхья, — станет тяжелее, спорить не буду. Кухня у Хаджи Ильяса большая, но и она не бездонная, придётся поднимать помощников раньше, и одного ослика на восемьдесят порций уже мало, нужно будет купить ещё и добрую повозку к нему. Но если выбор стоит между потесниться в деньгах или видеть слёзы сына, то я уж лучше потеснюсь. Так что, господин наставник, если вы не против, я напрягусь, но буду кормить всех ваших студентов, без списка.

Молла Зейрек помолчал. Он понимал, что ему сейчас предлагают, и понимал больше, чем говорилось вслух. Ему снимали с плеч ту самую тяжесть, которую он сам на себя взвалил, согласившись делить еду между своими студентами. Купец будто невзначай подал ему руку из ямы, в которую наставник и не замечал, как свалился.

— Без списка, — повторил он тихо, — знаете, господин Абу Яхья, я составил тот список и был доволен собой, что всё распределено справедливо. Но справедливость одного человека есть несправедливость для другого, и ваш сын весьма справедливо заметил это.

Купец кивнул, соглашаясь со словами наставника медресе.

— Но Аллах милостив и иногда вкладывает верное слово в уста ребёнка, чтобы вразумить стариков, так что кормите всех, господин Абу Яхья. Я сегодня же скажу, что список более не нужен, и пусть приходит любой, кто учится у нас, потому что у Его стола не спрашивают списков, и мы не будем делать это у своего.

Абу Яхья низко поклонился.

— Да воздаст вам Аллах, господин наставник, за вашу доброту и справедливость.

— Скажите мне только одно, напоследок, господин Абу Яхья, — спросил Молла Зейрек у купца, — это правда, что он христианин? Когда я с ним разговаривал, мне показалось, что он хорошо знает Священную Книгу.

— Конечно, я учил его, и по своей вере тоже, — с гордостью ответил Абу Яхья и наставник это заметил, — но да, он католик, как и его мать. Я решил, что так будет проще вести дела с франками, он ведь не наследник, так что пусть знает латынь и генуэзский, кроме родного.

Брови Молла Зейрек поднялись.

— Он знает латынь и генуэзский? На каком уровне?

— Также, как и арабский, — спокойно пожал плечами Абу Яхья.

— Может писать на них? — уточнил наставник, поскольку не все, кто мог говорить, могли писать.

— Писать, читать, считать, всё что положено сыну купца, — с лёгкой иронией улыбнулся Абу Яхья.

Молла Зейрек погладил бороду и поднял взгляд на купца.

— Вы надолго приехали к нам? — поинтересовался он, — не в город, в государство.

— Дай Аллах возможностей, я бы хотел остаться тут навсегда, — ответил Абу Яхья, протянув руки к небу.

— Господин Абу Яхья, — осторожно поинтересовался Молла Зейрек, — а что если Инико, после раздачи еды, поучит у нас османский, в обмен на разбор моей переписки? Мне приходится общаться с разными людьми и поставщиками, в том числе и теми, кто живёт в Галате. Я понимаю, он занят у вас, но хотя бы на пару часов.

Внутри у Абу Яхья всё похолодело от этих слов, перед его глазами встал вчерашний разговор, где холодный и расчётливый взгляд истинного Инико, который отправлял его утром в медресе с новым непонятным заданием, сказать Молле Зейреку, что они отныне будут кормить теперь всех учеников и напутствие, что если предложат что-то взамен, тут же соглашаться. Он тогда ещё хмыкал, улыбался, не верил, но вот опять, люди делали то, что тот говорил, причём предположить что сам Инико и Молла Зейрек сговорились заранее было совершенно невозможно, он в это не верил и тем не менее, это опять произошло, в который раз.

— Хм, после полудня он помогает в христианской церкви в Галате, — задумался он. видя как расширяются глаза наставника, — так что думаю будет справедливо, если он будет помогать и вам. Конечно, господин Молла Зейрек, я даю своё согласие, он успеет там, и у вас, по паре часов.

— Конечно, мы не будем его удерживать дольше необходимого, — тут же согласился Молла Зейрек.

— Тогда я пойду, господин наставник, — Абу Яхья поднялся и склонил голову, — ещё раз благодарю вас, что выслушали и поняли.

— Храни вас Аллах, господин Абу Яхья, — Молла Зейрек тоже поднялся с места и проводил купца за порог.

Вот только когда Абу Яхья спустился вниз к переправе, страх обуял его второй раз, он уже забыл, но тот первый разговор, когда они только предполагали кормить студентов, Инико тогда ушёл от прямого ответа, почему, если деньги неважны, кормить пятьдесят, а не всех студентов разом и только сейчас до Абу Яхья дошла истинная причина этого поступка и была она именно в том разговоре, который сегодня и случился.

«Проклятый засранец, — страх неожиданно прошёл и наступила тяжёлая усталость от осознания того, в какой паутине лжи живут не только все люди вокруг них, но и сам Абу Яхья, — надрать бы тебе уши».

Качая головой, он зашаркал к лодке, лодочника из которой он знал и тот подскочив, низко поклонился уважаемому купцу, приглашая сесть там, где ему будет самому удобно.

22 апреля 1465 A. D., Эгейское море, Османская империя