— На одном листе нарисованы сотни одинаковых глаз, — удивлённо сказал он, — под каждым цифра, и комментарий: ниже на миллиметр, выше на два миллиметра, зрачок сдвинут правее на три миллиметра.

— Что? — изумился отец Каллист, ничего не понимая, — ну-ка прочитай мне все его заметки!

Отец Феодул стал читать их одну за другой: углы, расстояние, одни голые числа, связанные с глазом и зрачком, ничего более, но чем дольше он читал, тем тише делался его голос, а слепой старец рядом слушал и не перебивал.

Феодул опустил лист, прочитав о бесконечных переборах одного и того же и посмотрел на стол, заваленный такой же бумагой, но на каждом листе жила одна-единственная часть одного и того же святого, повторённая столько раз, что рябило в глазах от носов, пальцев, и других мелких деталей из которых стояла фреска из Протата архангела Михаила, именно её отрок решил разобрать на мельчайшие детали. Весь архангел был разнят и разложен по листам, как будто это была не фреска, а какой-то замок, с разложенным по деталям внутренним механизмом.

Старец медленно обошёл все не касаясь, и ему сделалось дурно, так иконы точно никто не писал, это было нечто такое, для чего у него не находилось слов, чтобы описать то, что делал их Ученик. Осенив себя крестным знамением, он с дрожью в голосе тихо спросил.

— От Бога это или от соблазна лукавого, Каллист? Не гордыня ли это?

— Гордыня ли Феодул, когда лекарь вскрывает больного, чтобы понять, чем он болен и исцелить его? — старый мастер поднял невидящий взгляд в сторону друга, и покачал головой.

— Нет конечно, — ответил старец.

— Я вижу здесь именно это, — Каллист шевельнул ногой, под которой зашелестели десятки листов бумаги, — как мастер, не как монах.

— Он стал копать глубже, чем любой из нас, — сказал наконец Феодул, поняв о чём говорит старый изограф, и в голосе его больше не было тревоги или осуждения, только непонимание, — я думал, он сдался, увидев перед собой работу настоящего мастера, а он…

Он покачал головой, не в силах произнести дальше вслух.

Отец Каллист на ощупь нашёл край стола и улыбнулся той тихой улыбкой, которую Феодул знал слишком давно, чтобы счесть её случайной.

— Я ведь говорил тебе, отче, что мы узнаем позже, до чего он додумается, — сказал он, — похоже нам осталось ждать ещё недолго, если он нашёл путь, который ему показался правильным.

Они ушли так же тихо, как пришли, унеся с собой всего один лист с глазами, тот поднятый первым с пола, и до самой Лавры не сказали друг другу больше ни слова, потому что говорить было нечего, а ждать оба умели.

23 января 1465 A. D., Святая гора Афон, Протат, Карея, Османская империя

Когда все отдельные части облика, подошли для меня, получив приставку — «живые», мне следовало выбрать, что я буду рисовать. Святого Афанасия не хотелось, архангела Михаила я бы не посмел, чтобы меня потом сравнивали с самим Панселином? Спасибо, но нет.

Вспомнив приютивший меня надолго Ксенофонт, откуда всё это по-настоящему и началось, я решил сделать подарок отцу Филофею, и остановил свой выбор на мозаичной фигуре этого монастыря, изображавшей святого Георгия Победоносца. Да, была определённая сложность перегнать мозаику, выполненную цветными камнями в тот же цвет на доску, но на фоне того, какой объем работы я уже проделал, это показалось мне детским лепетом. Так что, определившись с образом, осталось решить один важный момент, который беспокоил меня. В моём длинном перечне: носов, глаз, рук, помеченных цифрами, в конце стоял один пункт, который не давал мне приступить к работе.

Пункт назывался «благодать» и под ним стоял жирный знак вопроса.

Я смутно верил и не верил в Бога, поскольку для меня, носителя нейроинтерфейса и знаний о Станции, которая оперирует самим понятием «время», и в то же время выросшего в среде одних католиков, общавшись всю сознательную жизнь с ними, эти два знания постоянно боролись между собой, но ни одно, впрочем, не побеждало. С другой стороны, как учёный, я не мог просто взять и откинуть непонятную мне переменную, которая могла повлиять на конечный результат, а потому, я решил закрыть и этот пункт. В голове у меня всплыл анекдот, про еврейский пиратский корабль, рассказанный мне Авраамом Сениором, который иронизировал над ним, несмотря на то, что сам был евреем, и потому он был для меня вдвое смешнее:

— «Плывет в общем огромная еврейская галера, команда из одних вооружённых до зубов головорезов, все такие страшные, огромные, а на мачте, сразу после флага королевства, развевается, маленький такой белый флажок — так на всякий случай, — приводил он пример мне того, как осторожно он ведёт свой бизнес».

Вот так и я сейчас, «просто на всякий случай», отправился к отцу Каллисту и смиренно попросил его научить меня готовиться к письму так, как готовятся настоящие изографы, но попросил его учесть, что я всё же латинянин. Отец Каллист выслушал меня, затем перечислил пост, воздержание, душевный покой, молитвенное правило перед работой и главное не брать кисть в руку, пока на душе неспокойно. Я запомнил всё это и отправился в церковь, нужно было начинать пост и молитвы с положенных мне, как католику, иначе меня бы никто не понял.

26 января 1465 A. D., Святая гора Афон, Протат, Карея, Османская империя

На третий день поста и многочасовых молитв, я внезапно вспомнил, что вообще-то изначально хотел тайно позаимствовать с горы Афон парочку мощей святых, которые тут и правда лежали в кладовых и храмах в большом количестве, настолько много тут их было.

Вот правда едва эта мысль появилась у меня в голове, как я, готовясь к написанию образа, спокойно убрал её в сторону, поскольку сейчас, после того, что я тут пережил, что-то воровать у монахов встретивших меня с открытым сердцем и даже почти не ругающим за количество изведённой бумаги на мои эксперименты, показалась мне кощунственной, так что она была выпорота и с испугом исчезла.

Следом в голову, за бесконечным повторением молитв стали лезть планы, которые я возложил на своих друзей, но тут судя по тому, что за мной не приехали ни турецкие, ни венецианские, ни что главное мои корабли, всё шло по задуманному мной пути, а это значило, что если написание образа удастся, нужно будет как можно быстрее закончить с переписыванием нужных монахам кодексов и документов, и добираться до Константинополя, куда я был должен был попасть уже давно.

Трусливые мысли о том «а, что если не удастся», были также выпороты и изгнаны из моей головы, не для того я положил столько труда разложив образ на тысячи деталей, чтобы по итогу получить то, с чего и начинал — мёртвую доску. В глубине души была уверенность, что у меня получится, но, вот другой вопрос был, насколько и это можно было узнать, только начав рисовать.

Ну и главным моим разочарованием было то, что все старые иконы и книги в монастырях, где я был, были без большой духовной энергии, кто-то явно выкачал её из всего до меня, причём сделал это системно и явно находясь здесь не один год. Так что похоже поиски Синайского кодекса было моим единственным путём найти что-то действительно ценное из книг в этом времени.

К вечеру третьего дня, с пустой головой и чистыми руками, а еще с рычавшим от голода животом, я отправился к себе в келью и заперся там, сказав, чтобы меня никто не беспокоил.

Писал я святого Георгия, с той самой мозаики, какую видел в Ксенофонте, где воин-мученик стоял в полный рост, прямо глядя перед собой, а из верхнего угла к нему сходила благословляющая десница. Про эту икону рассказывали, будто когда-то иконоборец ударил её ножом в подбородок и из неё потекла настоящая кровь, словно из живого тела, и след от той раны виден на лике до сих пор, но я не стал привносить ничего от себя, потому что хотел написать самый простой, самый старый и тысячу раз переписанный образ, какой только можно вообразить, чтобы его узнал любой человек.