— А чего я? — заметно оробел, но насупился бритый. — Весь лазарет знает! Подводы с мукой по ночам приходят! Вонь на весь палисадник!

— Вонь или аромат? — уточнил я, тщетно стараясь не злиться.

Ну вот почему так? Почему всегда и везде найдётся всем на свете недовольный упырь, который начнёт всё и всех осуждать исключительно потому, что предмет обсуждения не по нраву ему лично? А ещё они всегда крайне настойчивые, назойливые даже.

— Кто? — вытаращился он.

Да, а ещё они очень часто бывают тупыми. А тупые и настойчивые — это беда.

— Аромат, — пояснил я терпеливо. — Запах свежевыпеченного хлеба. У раненых, даже у ослабленных, от этого запаха улучшается аппетит. Это слово ты знаешь?

— Не тупее паровоза! — довольно сомнительно для меня, но уверенно и даже нагло заявил лысый.

— Тебе конкретно, боец, чем не по нраву печево товарища Плетнёвой?

— А чего она⁈

Ну да, это, конечно, аргумент…

— А чего тебе мешает? Купи муки, напеки пирогов, накорми товарищей по палате.

— Ещё я буду гро́ши тратить!..

— Пошли, я попрошу, Зинаида Ивановна тебе так отсыплет.

— Ещё я буду с тестом валандаться!

И он ведь был совершенно уверен в своей правоте! Зинка — спекулянтка, а он — бдительный умница-красноармеец. Такие доносы и пишут.

— А чего ты стоишь тут, смолишь, махрой воняешь да гоняешь слюни по щекам, вместо того, чтоб хоть что-то путное сделать⁈ — не выдержал я. — Умеешь сапоги тачать — почини соседу! Умеешь по дереву — иди мужикам в протезном подсоби, как многие выдоравливающие.

Он насупился ещё хуже. Но зато остальные двое начали улыбаться, хоть и неуверенно пока.

— Или ты только мешки ворочать умеешь? Тоже дело. Хотя, и это вряд ли. Ещё ты будешь мешки ворочать! — повторил я его же интонацию и даже позу. — Один вон подхватил, и то, видать, чужой — так сразу пупок развязался!

Двое грохнули хохотом, а лысый покрылся пятнами и убежал. И за брюхо схватился только в середине коридора, зло оглянувшись на нас. Вспомнил, наверное, про грыжу.

Какая угодно ерунда лезла в голову, только бы не думать о том, что произошло сегодня днём…

— Ва-а-ань, — уже настойчивее повторила жена. — Земляк, говорю, твой?

— Кто? — моргнул я, словно возвращаясь в реальность.

— Парнишка тот, которому ты ногу собрал.

Внимательная она у меня. Это для врача качество полезное.

— С чего взяла? — спросил так, на всякий случай, думая, что же буду отвечать. Враньё и игру она тоже чувствовала на раз, это качество уже для жены полезное. Для мужа, правда, не очень, но только в том случае, если ему есть, что скрывать.

— Показалось, — пожала она плечами.

Это тоже у женщин аргумент вернейший. Ей показалось, а ты теперь давай, разубеждай, опровергай, оправдывайся.

— На дружка моего лучшего похож, на Кирюху, — вздохнув, выдал я полуправду.

— А где он теперь? — она придвинулась ближе, положив голову мне на плечо.

— Не знаю. Мы после военкомата районного и не виделись больше. Да и похож-то он, признаться, так себе. Кирюха так, как этот, в девятом классе выглядел. Он тогда как раз ногу сломал, мы на Свислочь бегали купаться. А на обратном пути он на дерево полез, да оттуда и свалился — ветка сломалась.

Ванина память выдавала картинки одну за другой. Да, так оно и было. А полез парнишка, и впрямь чем-то похожий на молодого деда, за котёнком, которого приметили на берёзе девчата. Маленький полосатый комочек сидел у самого ствола, отчаянно мяукая. Кирилл свалился, успев бросить его мне. От ужаса малыш расцарапал мне ладонь и вцепился зубами в палец, оказавшись не пушистым лапочкой, а неблагодарной скотиной. А я потом на себе тащил друга до остановки трамвая, сперва шинировав ему голень. То есть не я, а Ваня Николин, минский школьник.

— Я когда Лидку Чарную увидела в первый раз, когда её к нам в «пятьдесят восьмую» под Умань с пополнением прислали, тоже чуть не расплакалась. Со мной в класс точно такая же девочка ходила. Одно лицо. Ну, мне тогда так показалось. Потом только поняла, что мало на самом деле общего, а тогда обниматься аж кинулась к ней. Так бывает на войне, — вздохнула Оксана. Так и не убрав голову с моего плеча.

— Бывает, — вздохнул согласно и я, вспомнив, как в одной далёкой южной стране и сам так же обалдел, увидев одноклассника, который к тому времени был ещё и покойным уже лет восемь. Боец-штурмовик, показавшийся мне сперва таким похожим на него, объяснил, что это мозги так устроены у людей: когда кругом ад и кошмар — надо обязательно найти что-то понятное, близкое и знакомое. Или выдумать, если найти невозможно. И я, учивший анатомию, физиологию, строение головного мозга и даже немного психиатрию, согласился с ним.

Телефон как обычно заголосил резко и тревожно. Тут не было у аппаратов той деликатности будущего, когда трубка сперва тихонько вибрировала, а потом начинала играть выбранную тобой же самим мелодию. У меня на это раньше пунктик был, я всегда, когда появилась такая возможность у сотовых телефонов, ставил свою. Первые приходилось набирать на клавиатуре, на слух. Потом скачивать за деньги, а потом и бесплатно, когда прогресс развился до такой степени, что научился брать с пользователей плату за что-то другое, кроме рингтонов и заставок на экран. Году в две тысячи пятом я поставил себе на звонок мелодию из популярного тогда сериала про ментов. Там главный герой был приятный мужик, с принципами, только с бабами ему никак не везло. Он ещё на бильярде неплохо играл, в Питере работал, в «убойном».

Здесь такого богатства выбора не было, и чёрный аппарат выдал стандартную, одну для всех, трель. С такими начинались и заканчивались уроки в школах, смены на заводах. Только в нашей квартирке места было не так богато, как в цеху или школьном коридоре, поэтому звук звонка всегда бил по ушам.

— Николин! — схватил трубку я. Оксана прислушалась, подняв голову, и плечу, на котором та лежала, сразу стало прохладно.

— Ваня, я, — коротко бросил Васин. — Машина вышла, садись.

— Куда? — на всякий случай уточнил я.

— В обком. Андрей Ильич уже там. Работать не придётся, вроде, так что торбу свою не хватай, а то я тебя знаю.

Да, этот точно знал, ему по службе полагалось. Как Коле, Саше и Серёге. И товарищу Деду, который за каким-то делом срочно требовал меня.

— Выхожу, — сказал я и положил трубку, услышав отрывистое «Добро!».

— Вернёшься? — пряча тревогу, спросила Оксана.

— Должен, — пожал я плечами. — Без вещей зовут.

— Береги себя.

— А ты — себя.

Мы поцеловались на пороге, и я вышел в подъезд, натягивая поплотнее ушанку, опуская на ходу уши. Так тут считалось не модным, но мне, как обычно, было наплевать на моду. А вот гайморита я не любил. Как раз с тех лет, когда мальчиков снимали с гарантии, хоть теперь до этого возраста ещё оставалось почти десять лет. Да поди-ка проживи их.

— Ваня, привет, — энергично тряхнул меня за руку Березин. — Кратко в курс дела введу. Вас со школой переводят на другое место, глубже в тыл. Приказ прибыл с нарочным, даже не телеграфом. Пока идём — думай, кого с собой заберёшь.

Вот тебе и привет.

— Оксаночку, ясное дело, первой укажешь, но я всё равно скажу. Мы ходатайствовали настоятельно об отправке бригады полностью. Потому как контрпродуктивно. А песня хорошая была… Как там? «Чтоб от белых стай мир добрее стал»? Вот стаей и полетите, белой, в халатах…

Я споткнулся и точно влетел бы носом в ступеньку, а они тут были хоть и старые, мраморные, подвытертые местами, но точно крепче моего носа. Дед подхватил под локоть, сдавив так, что другой на моём месте ойкнул бы. Такими пальцами, как у него, гвозди не просто вязать, а химическую завивку им делать, эдакую, «мелким бесом». Интересно, она уже не в моде, или ещё? И не менее интересно, откуда и чем нас слушали? Из пустой квартиры сверху, по трубе? Из подпола, которого, вроде как и не было?