Пришлось остановиться на площадке между лестничными маршами, чтобы пару раз вздохнуть поглубже. Да, вот это специалист, старая школа. Две фразы — и я «поплыл».

— Отдышался? Пошли, ждут нас. А про Оксаночку помни. Вместе будете, — он уже поднимался выше и говорил негромко. Но я слышал.

— Добрый вечер, Иван Николаич! К делу, — начал Логинов, не слушая мои приветствия. — Приказ о переносе госпиталя получен. Завтра утром будут вагоны. За день нужно погрузить всё необходимое силами отобранного по спискам персонала и отбыть. Списки составим прямо сейчас, чтобы не терять зря времени. Ознакомься, — он передал через сидевшего рядом коменданта города мне лист бумаги.

— Спасибо, Юрий Владимирович, — проговорил я, сразу вчитываясь.

Вальц что-то буркнул, вроде «не за что». И чем дольше я читал — тем сильнее в этом убеждался. Вообще не за что.

— Товарищи, разрешите глянуть карту? — уточнил я зачем-то. Наверное, чтобы не вскакивать посреди практически внеочередного заседания комитета областной обороны и не тянуться через стол.

Покровский глянул на меня с тоской, вроде как «Ну почему же никогда не бывает по-людски? Ну вот чего ты опять?». Митряшов с Березиным кивнули разом, не обратив внимания на то, что кабинет был чужой. И Андрей Ильич передвинул ближе ко мне, разворачивая, лист карты.

— Вот в этом квадрате смотри, — пояснил Дед, указывая место карандашом.

Посёлок Тупик, Рязанская область, Шиловский район. Интересно как. Именно такая была фамилия у того парня из Питерского «убойного»… Но после взгляда на карту всё стало ещё хуже.

— Поясни, — насторожился Березин, заметив, как я нахмурился.

— Туда что-то уже отправлено? — чем дольше я изучал карту, тем хуже становилось. И лицо, и вообще.

— Не понял, — теперь напрягся и первый секретарь. Но по другой причине. — Вы, Николин, ставите под сомнение приказ?

В воздухе остро пахну́ло возможностью уехать не в Тупик Шиловского района. И обмануть жену, не вернувшись.

— Ни в коем случае, Николай Алексеевич, — ответил я, не глядя на него, чем, кажется, не просто удивил, а начал бесить Логинова. Это было не ко времени, значит, надо было пояснить. — Тут стоит виза товарища Данайтиса, дивизионного врача. Я имел честь познакомиться с Владиславом Осиповичем лично, даже поработать с ним. Он, я прошу прощения, для формирования нашей школы сделал не меньше любого из присутствующих.

В глазах чекистов горел одинаковый цепкий интерес. Вальц был невозмутим. Покровский казался скорбным. Но меня волновало только то, что интерес вместо разгоравшейся усталой злости появился и во взгляде первого секретаря.

— Он служил главным хирургом фронта. Он в логистике понимает, особенно в медицинской логистике. И точно знает, что каждый лишний километр между госпиталями отмечен на картах лишними трупами наших бойцов.

Все разом перевели взгляд с меня на карту.

— Разрешите, — как-то без вопросительной интонации спросил Березин, подняв трубку ближнего аппарата на столе Логинова, не дождавшись разрешения. И продиктовал в неё номер, который я отлично знал.

— Фельдъегеря, что доставил приказ — под наблюдение. Нет, вчера, мать твою! — рявкнул он.

— Прошу извинить, — так же, как спрашивал, не извиняясь, положил трубку на рычаги Дед. — Ещё есть ценные наблюдения?

И издёвки в его тоне почти не было.

— Есть, — кивнул я. — Подпись очень похожа на Владислава Осиповича. Но я видел оригинал всего один раз, могу ошибиться. Если этот приказ и впрямь визировал Данайтис, то он его либо не читал, либо его заставили. Если подпись поддельная — то это диверсия, товарищи.

— Про дивврача ясно, — перебил Митряшов ровным голосом. Слишком уж ровным. — Ещё наблюдения, по существу.

— Три момента, Семён Трофимович, — я показал на правой руке три пальца, указательный, средний и безымянный. — Первое, с чего и начал: туда уже что-то отправлено? Если отправлено, то что именно, когда и кем? Там до Рязани, если карта не врёт, вёрст двести, двести пятьдесят. За каждой салфеткой или скальпелем не накатаешься.

— Дальше, — снова оборвал начальник облуправления НКВД, посмотрев на Березина странно.

— Готова ли жилбаза для преподавателей школы и сама школа? Что там, палатки, бараки? В чём учить курсантов? В приказе стоит «немедленно», значит, всё уже готово? Я не сомневаюсь ни грамма в возможностях партии и народных комиссариатов, Кузнецкстрой тоже на голом месте строили, все в школе Маяковского проходили, что «город будет, что саду — цвесть!». Но у нас нет «четыре года».

Я аж головой дёрнул, снова вспоминая, что не могу и не должен говорить этим людям про то, что впереди ужасы сорок второго и сорок третьего. Что советские воины будут умирать. Это в том стихотворении было «через четыре года здесь будет город-сад», а тут, скорее, «и все четыре года здесь будет длиться ад».

— Дальше, — каким-то невозможным образом голос Митряшова стал ещё ровнее. И от этого сделалось как-то тревожно. Вальц утирал пот, обильно выступивший на шее и висках. Покровский полез в карман, наверное, снова за нитроглицерином. Логинов молчал, потирая лоб, глядя на карту.

— Последнее и самое важное. Здесь школа при «четырёхсотом», соединена путями со станцией, оснащена великолепно, но главное — непосредственная близость ко крупному железнодорожному узлу, дающая возможность именно перевалочной работы. С фронта приходят эшелоны, мы работаем, раненые едут дальше в тыл или возвращаются в части. Отсюда до этого Тупика двести с гаком километров. Ветка и впрямь, судя по карте, тупиковая, дальше только лес. Лечить там, а потом отправлять обратно? По одной ветке? Где там ближайший разъезд, я не знаю — не железнодорожник. Но то, что половина раненых эти двести вёрст не осилит, знаю совершенно точно, как военный врач говорю. У меня всё.

В кабинете первого секретаря обкома стало настолько тихо, что, кажется, можно было услышать, как потел комендант города, как текли ему за шиворот гимнастёрки капли. И как звенели нервы у чекистов.

— Так, товарищи. Предлагаю отпустить Николина, пусть собирает вещи. Никому пока ни слова о передислокации школы, ты понял? — Митряшов посмотрел на меня мёртвыми глазами. Я только кивнул. — Свободен. У телефона будь.

Паньков довёз молча, но уезжать не стал, даже машину не глушил. Наверное, надо было его домой пригласить, чтоб не мёрз на улице, но я что-то не подумал об этом. И без этого было, о чём подумать, да крепко так. Не заходя домой, пошёл по коридорчику к Колиной двери, но Чарный вышел навстречу сам, будто в глазок глядел. Которых тут в дверях не было.

— Всё плохо? — с привычным хмурым спокойствием спросил он.

— Как обычно, — дёрнул щекой я. — Возьми табельное и давай к нам.

Он не стал разворачиваться к себе, сразу шагнув к нашей двери. Ну да, кого я учу? Военная разведка, пусть и казачье-санитарная. Но некоторые навыки точно никогда не забываются.

— Ну? — воскликнула Оксана, выскакивая из кухни на негромкий скрип двери.

— Гну, — буркнул Коля, наклоняясь стянуть валенки.

Я, наверное, должен был удивиться, чего это он вышел встречать меня в коридор уже обутым, но тоже как-то не до этого было. Только рукой махнул, мол, иди, не разувайся.

— Пну! — едва ли не оскалилась жена. — Доложить по форме, сержант!

— Тихо оба. За мной в кухню шагом марш, — сказал я, проходя мимо них.

Она налила всем чаю. Невероятной судьбы и выдержки женщина — не кричала, не плакала, не наваливалась с расспросами. Села, сложив ладони, и молча ждала.

— Так. Эта жилплощадь тоже звонкая, как та каморка под лестницей. Много не скажу, — начал я, проведя рукой по уху. Они кивнули, нахмурившись очень похоже. — Оксь, собери документы и вещи тёплые. Тревожные мешки, короче. Сорваться можем в любой миг. Куда — не знаю.

Последняя фраза явно предвосхитила вопросы — рты они тоже открыли и закрыли одинаково.