— Смотри, вон то или вот это? — прямой указательный палец «секретаря» поочерёдно ткнул в два здания.

Одно было за путями, второе — перед ними. Я сперва осмотрелся, а потом поднял глаза к Солнцу.

— Молишься, что ли? — не то с удивлением, не то с угрозой спросил он.

— Я тут впервые, Василий Петрович, — не сводя прищуренных глаз с мутного пятна в пасмурном небе над Куйбышевым, ответил я. — Карту помню. Только ни компаса, ни красной стрелки «Север — там!» тут у меня нету. Госпиталь, выходит, по прямой если — вон в ту сторону?

Я ткнул большим пальцем за спину.

— В ту, верно. Мог бы и спросить, — чуть улыбнувшись подтвердил Игнатов.

— Каждый раз спрашивать «а где тут что» долго, — пожал плечами я. — Да и отвык я как-то, чтоб мне понятные вещи по сто раз объясняли. Если можно самому дотумкать — не надо пренебрегать. А то мозги расслабятся и в нужный момент подведут. А не хотелось бы.

— Это точно, — они оба, и Саша и Василий Петрович, смотрели на меня с интересом. Наверное, я как-то отличался от всех прочих «столичных гостей».

— Вот это здание удобнее. К нему с обратной стороны почти вплотную можно подтянуть ветку. Трамвайную линию, то есть. Но это лучше со специально обученными товарищами обсудить, чтоб город не парализовать.

— Парализовать? — уточнил Игнатов.

— Ну да. Даже пять эшелонов в сутки — это две с половиной тысячи человек, без сопровождающих. В идеале, если военно-санитарный поезд приходит, разгружается, отмывается, заправляется, грузится по новой и едет дальше, либо в тыл, либо на фронт. Два дополнительных потока, которые при здешней, так скажем, напряжённой ситуации, будут ощутимы.

Словно подтверждая мои слова с одного паровоза на другой начали орать мужики в форме железнодорожников, убеждая пропустить. Слова используя вполне однозначные. Отвечали им точно такими же.

— Трамвайная линия, если будет, простаивать тоже не должна, ни днём, ни ночью. Состыковать её с расписанием эшелонов можно, а вот приучить горожан к тому, что две-три улицы будут постоянно блокированы составами из трёх-пяти вагонов, значительно сложнее, — продолжал я, глядя на то, как хмурится Игнатов, слушавший родную речь, набиравшую децибелы. — Да, пару платформ, наверное, можно и нужно будет использовать, как пассажирские. В вагоны с ранеными соваться быстро перестанут.

— Почему? — уточнил Царёв.

— Так себе зрелище, — пожал плечами я. — Кровь, бинты, трубки и спицы из живых людей. Без привычки рядом не покатаешься. Кстати! Василий Петрович, нужны будут выходы на слесарей-инструментальщиков хороших, и электрик. Найдём?

— Найдём, — нейтрально ответил «секретарь». Явно довольный и моими пояснениями, и очевидной вовлечённостью в процессы, и глубиной их проработки. — Хорошо, это, значит это. Саша, я задержусь тут на полчасика, отправь машину за мной от госпиталя обратно, как доедете.

И он, развернувшись, решительно направился в сторону здания. Другого, не того, на которое я ткнул пальцем.

— Ну поехали что ли? — посмотрев ему вслед, предложил Царёв. Как-то без уверенности, будто опасаясь того, что я тут слёту помимо трамвайных путей ещё и взлётно-посадочную полосу затребую.

— Поехали, — подумалось, что это слово через двадцать лет будет кричать весь мир. Пока у него такого космического значения не было.

А ещё подумалось о том, что если блокаду Ленинграда прорвали раньше, то и в космос Гагарин мог полететь не в шестьдесят первом. Или не Гагарин. От внезапно острого понимания того, как сильно мои, лично мои действия влияли на ход истории, стало не по себе. Ведь это что же, выходит, получается? Один человек, пусть и не вполне обычный, обладающий знаниями, опережающими эпоху, мог настолько многое? Не набиваясь на приём к товарищу Сталину, не возглавляя заводы и не командуя армиями? Просто делая своё дело, дело всей жизни, на своём месте? Прав, выходит, был тот, кто говорил, что нужно делать всё, что можешь, тем, что имеешь, и прямо сейчас?

Но додумать эту, без сомнения глобальную и философскую мысль, мне привычно не дали. Знакомые крики женскими сорванными голосами, в которых были чужая боль и свои слёзы, будто сами развернули тело к путям и отвесили пинка. Я сорвался с места к серо-зелёным вагонам с такими родными и привычными красными крестами.

— Где транспорт⁈ На чём вести⁈ — надрывалась женщина в косынке. Руки которой были в крови по самые плечи.

— Да не голоси ты на меня, баба! Откуль мне-то знать⁈ — орал на неё приземистый мужичок в телогрейке и фуражке железнодорожника.

— А кто, мать твою, знать должен⁉ — едва не плакала она. — В Сызрани оставили треть, остальных не взяли, говорят, мы покойников не лечим! Мы будто лечим⁈

— Ну нету подвод, милая, нету! — уже тише отвечал ей невысокий.

— Саш, на телефон. Все машины, какие найдёшь, сюда. Тулупы, полушубки, одеяла — всё, что будет. Помёрзнут бойцы — пневмония и смерть. И узнай, кто должен был встречать этот эшелон, — на бегу крикнул я Царёву.

— Принял, — бросил он и свернул в сторону того здания, куда ушёл Игнатов.

— Земляк, найди людей, разберите вон тот штабель — на него выгрузим. Нельзя им на земле лежать, — подбегая к вагону, велел я приземистому.

— А ты кто таков, чтоб тут… — начал было он.

— Выполнять! — рявкнул я, чудом не сопроводив команду другими словами, что так и рвались наружу вместе с паром изо рта. Потому что увидел в вагоне работу. Много работы.

Женщина в форме военфельдшера пыталась одновременно поддержать сползающего с подножки бойца и что-то крикнуть внутрь вагона. Рядом с ней, сгорбившись на каком-то ящике, сидел мужчина в возрасте с петлицами военврача третьего ранга. Он держал в руке окровавленный бинт и зажим, глядя в одну точку перед собой.

— Товарищ военврач! — крикнул я, подхватывая стонавшего красноармейца, которого едва не уронила военфельдшер. — Доложить обстановку!

Он поднял на меня глаза, мутные, усталые до такой степени, что стой перед ним сам Ленин, это ничего бы не изменило. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния, а одна только смертельная усталость. И, кажется, боль.

— Военврач третьего ранга Соколов, — проговорил он, с трудом ворочая языком. — Идём из-под Москвы. Треть раненых выгрузили в Сызрани. Осталось пять вагонов, все тяжёлые и средней тяжести. Полторы сотни. Медикаментов почти нет, шовный кончился, перевязочного — по пальцам пересчитать. Помощь не оказана с момента отправки. Мы вторые сутки в пути.

Он говорил короткими фразами, глубоко вдыхая после каждой. И вдруг замолчал, опустив голову.

— Почему не уведомили о прибытии? — спросил я, принимая из вагона следующего, лежавшего на сырой насквозь шинели.

— Передали по телеграфу за три часа. Не дошло, или не успели, — в голосе Соколова слышался тревожный, опасный свист одышки.

«В области будет, как в Тамбове»? — вдруг вспомнились мне со злостью сказанные Никитиным фразы. «Два-три, уже прибывших при смерти». Смотрите-ка сюда, Владимир Дмитриевич: больше ста пятидесяти раненых, на морозе, без помощи, которых готовы разложить прямо в снег.

— Всем слушать меня, — повысил я голос. Который прервался, когда вес носилок с рук санитара перелёг на мои. — Сколько народу в команде?

— Четыре сестры, три фельдшера, семь санитаров, — отозвалась женщина. — Дрова кончились за Сызранью.

Про дрова я не спрашивал, но это было важно. Пару часов назад, наверное, перестали топить. Если открыть разом все вагоны…

— Выгрузка повагонно! Начиная отсюда! Остальные держать закрытыми, беречь тепло! — на голос нормального человека мой похож точно не был. И в голове снова и снова всплывали эти «два-три, уже прибывших при смерти»…

— Это что за самоуправство⁈ — глубокий бас прозвучал из-за спины обличающе, возмущённо. — Кто разрешил разбирать штабеля⁈

Я хотел развернуться и объяснить, возможно, вручную, кому-то громкому, кто и зачем, и не разрешил, а приказал, но тут из-под сбившегося бинта прямо в лицо плеснуло кровью. Я вырвал из обессилевших рук Соколова, который дёрнулся и едва не упал, зажим и бинт.