— Он говорит мне: «Брось ты меня, доню! Тоби ж рожать, дитяток ростить! Надсадишься, маленькая, а тоби жить ещё!». Я тогда санинструктором была. Он в ладонях кишки свои держит, губы искусаны, кровь по усам. Да везде там кровь…

Она отпила из стакана, что стукнул по зубам глухо, но не заметила будто ни огня спирта, ни этого удара стекла по эмали, продолжая так же монотонно:

— А я пятками упираюсь в землю, от себя её толкаю, и думаю только о том, что повезло мне страшно: пулемётчика убило, почти надвое порвало взрывом. Этого-то с трёхлинейкой я дотащу. А того, что с пулемётом — шиш.

— Дотянула? — сдавленно спросила Зина, плеснув ей ещё. Этой девочке, которой, теперь умытой, было двадцать лет от силы.

— Нет, — ровно ответила Маня, покачав головой. — Отошёл под кустиками там. Малина там росла. Душистая такая, сладкая, пахла — голова кругом. Я четыре ягодки съела, да за следующим поползла.

А я до хруста, до боли стиснул зубы, понимая, что совершенно прав был, когда потребовал в сопровождение ранбольных и персонал эшелона. Справились бы мы, конечно, и без них. А вот они без нас — вряд ли. И этот вечер, этот закуток при столовой, этот разговор Маня, наверное, запомнит, как редкие, отвратительно редкие минуты счастливого покоя на этой страшной войне. Как те самые четыре ягодки малины между двумя чужими смертями.

— Ваня, проходи, садись, — махнул рукой Крылов.

Сталин с портрета за его спиной даже не глянул на меня. В отличие от остальных в кабинете.

За приставным столом сидели лицом ко мне и бок о бок друг с другом Царёв с Мальцевым, и товарищ Игнатов. Спиной ко мне, обернувшись, ещё двое незнакомых мужчин. Я кивнул и подошёл, берясь за спинку стула. Если место мне было оставлено не в дальнем конце этого стола, то, наверное, и роль была не эпизодическая, не просто гривой трясти — по левую руку от начальника госпиталя, напротив «секретаря» кого попало не сажают. «Не содют», как сказала бы Окся. Мысль о жене чуть поддержала.

— Это Иван Николин, коллеги, — повёл ладонью Александр Васильевич. — Это — Антон Григорьевич Бозовский.

Он указал на сухощавого мужчину с чеховской бородкой, сидевшего ближе.

— Это — Максим Петрович Началовский, виднейший клиницист, самого Василия Дмитриевича Шервинского ученик, — представил Крылов второго, сидевшего чуть дальше.

Этот был постарше, за шестьдесят, наверное, лысый, с усами и бородой, больше похожей на столыпинскую.

— Рад знакомству, товарищи, — я коротко поклонился и пожал руки, отметив, как дрогнул ус у Началовского. Ну да, он начинал работать и преподавать задолго до того, как товарищами стали все и каждому. В годы его молодости это слово чаще означало пост заместителя министра, кажется, если память не врала.

— Взаимно, Иван, взаимно, — на правах старшего, наверное, ответил Максим Петрович. — Наслышаны, премного наслышаны о ваших успехах в Тамбове. Были бы рады помочь в меру сил. И, не исключено, самим научиться чему-то новому.

По глазам его было видно — правду говорил, несмотря на долгий жизненный опыт не разучился учится, не потерял тяги к новому. Свойство настоящего учёного.

— Боюсь, по вашему профилю, Максим Петрович, не смогу сообщить ничего нового, — развёл руками я. — Не мой профиль.

— Ну, не скромничайте, не скромничайте, — улыбнулся он, грозя мне пальцем каким-то отчётливо старомодным жестом. — Тут давеча прислали практику применения в «четырёхсотом» госпитале Тамбова нового препарата, названного «Удержином». Это впечатляет, честное слово! Вы видели, как он действует?

Я едва удержался, чтоб не хмыкнуть. Ещё б я не видел, как работал фуразалидон, синтезированный Зайцевым по одному из моих «вещих снов».

— Видел, действует отменно, — старомодное слово выскочило будто само по себе, и от этого снова дрогнул ус старого профессора медицины. — Не подумал про лекарства, поторопился, признаю. Да, тогда, пожалуй, есть, что рассказать.

— Вот и чудесно, — потёр морщинистые руки Началовский довольно.

— А я, Иван, если вы не станете возражать, поприсутствовал бы на ваших операциях, — вступил Бозовский, оглаживая аккуратную бородку. — О вас пишут невероятные вещи, но говорят куда более невероятные, невозможные, я бы сказал. Вы действительно смогли пересадить больному участок вены на поражённую артерию?

— Смог, — кивнул я. — А откуда…

Боков же, вроде, говорил, что завернули ту Ольгину статью?

— Я, видите ли, вхожу в ряд научных сообществ, в том числе советов при журналах, — с достоинством неспешно ответил Антон Григорьевич. — И многие материалы, что поступали за последние пару месяцев из Тамбова вызывают у меня и коллег обоснованные сомнения и вопросы. Как, к примеру, вы собирались сохранить венозный кровоток в конечности, откуда изъяли фрагмент вены?

Он сощурился пристально. Я подавил желание вздохнуть тяжко. По сравнению с Игнатовским, его прищур не работал совершенно. Студентов таким, может, и напугать, но со мной такие номера не проходили давно. Да, наверное, это разительно отличало одного Николина от другого, бросалось в глаза, особенно такие вот внимательные, серые, какими смотрел на меня через стол «секретарь». Такими же, какими смотрел там, в Перегоновке, Степан Маркович Горбатюк. Покойный. И вздоха я всё же не удержал.

— Вена прорастает новыми сосудами, Антон Григорьевич, — спокойно ответил я, отметив, как начали подниматься брови Бозовского. — Коллатерали, обходные ветви, берут на себя нагрузку поражённого сосуда. Мы наблюдали пациента, ни застойных явлений, ни выраженного кислородного голодания тканей, ни ишемии. Конечность сохранена, как и её функции, и, полагаю, при должном уходе он через три-пять недель вернётся в строй.

— В строй? Ах, да… — ещё один увлекающийся. Узнал про новый способ лечения, новую методику, и про войну забыл будто. — Три-пять недель? Невероятно. И то, что выжил, и тем более то, что остался с ногой… Определённо, я почту за честь ассистировать вам, коллега.

Интерес в его глазах аж жёг. Но сильнее давил взгляд напротив, и я повернулся на Игнатова.

— Я, Ваня, взял на себя смелость предложить товарищам участие и посильную помощь в подготовке школы Пирогова, — он как-то одной фразой и отметил свой уровень, позволявший называть меня Ваней, и то, что со школой был связан, и всё это таким тоном и словами, от которых врачи, взрослый и пожилой, только удовлетворённо закивали.

— Я почту за честь, если в школе станут преподавать Антон Григорьевич и Максим Петрович, — почти не раздражаясь на то, что приходилось говорить медленно и дипломатично, ответил я, снова чуть склонив голову.

Отметив, что Саша с Серёгой явно скучали, и понять это по совершенно непроницаемым лицам можно было только человеку крайне наблюдательному. Или тому, кто сто раз уже видал, как Мальцев сидел на подобных совещаниях.

— Но, повторюсь, школа пока — второй приоритет. Протезный и фармацевтический участки начали работу, я жду доклада от руководителей сегодня, — я поднял чекистские часы, — через полтора часа. Параллельно ведутся работы по монтажу транспортировочных систем у путей. Ненашев обещал к утру закончить.

— Знаю, — кивнул, прикрыв глаза, Игнатов. Ещё б не знал, он же за моим плечом стоял, пока со стариками с утра беседовали. Откровенно и заметно пугая их. — Но по подготовительным работам начать нужно уже сейчас. Здание, матбаза, педсостав.

Вот это человек, вот это я понимаю. Вроде бы, совсем недавно, по слухам, курировал монтаж оборудования авиазаводов, а теперь про школу хирургов говорил так, словно всю жизнь их одни и открывал! Глыба!

— По зданию, думаю, определимся, когда станет ясен рисунок и маршрут движения потоков ранбольных от путей до госпиталя, — согласно кивнул и я. — Теперь уж точно ясно, что ошибки в маршрутах и задержки во времени нам… ни к чему.

Формулировка была максимально сглаженной. Повторять вчерашнюю сцену не было ни желания, ни необходимости. В ней, говоря откровенно, и вчера необходимости не было, но то самое «предельное напряжение сил», формулировка из отчётов и сводок, навалилась на меня, как южная ночь или северный буран, разом, мгновенно. И очень хорошо, что опытный и ответственный товарищ смог пресечь этот срыв, купировать этот припадок, по-нашему говоря. И, кажется, не удивился. Наверное, повидал на своём веку, как срывало от работы на износ и постарше людей, а не вчерашних студентов.