— Это верно, — мягко согласился он, не теряя внимательности во взгляде. — Решительно ни к чему. По маршрутам изложи соображения. Может, на карте сразу отметишь?

Перед ним, как по волшебству, развернулся лист с планом города, разбитым по квадратам.

— Нет, это точно не ко мне, — выставил я ладони. — В Тамбове, вон, когда решили вокзал переносить, чтоб здание для нужд госпиталя и школы отвести, путейцы два часа орали друг на дружку, да такими словами, из каких я половины не понял. Но справились как-то сами, и с отводом дополнительных веток, и с выбором места для возведения вокзала и новых пакгаузов. Я ни черта не смыслю во всех этих уклонах, грунтах, перепадах, развязках и прочих тележках…

Серёга позволил себе чуть улыбнуться. Он на том совещании не спал. Видимо, опасаясь, что мастера́ Кузьмича, товарища Банкина, дойдут-таки до мордобоя, в котором вполне могло перепасть и мне, опять влезшему не в своё дело.

— Ладно, этим их озабочу, — помолчав, сказал Игнатов. — Оставшихся. Они теперь значительно бдительнее будут.

Оставшиеся-то? Наверняка. Когда рядом с тобой грузят и увозят нескольких коллег, возможно, даже друзей, и про них будто бы в тот же день забывает и начальство, и даже, кажется, семьи — это в части повышения бдительности и рвения очень помогает. Тем, кто по какой-то причине до сей поры не понял, что работать, служить Родине надо на совесть. Да, таким всегда помогает страх.

— Выяснили, Вань. Сошлись в одной точке, так скажем, интересы разных… товарищей, — без удовольствия продолжил он. Потому что обещал мне вчера, что будет предельно честен, если этого не будут напрямую запрещать приказы. — Детали для «первого» завода пришли из Москвы. У их руководства свой план, и своё руководство, требующее его выполнения в срок. Заводские заручились поддержкой железнодорожников, чтоб простоев не было, как раньше, и кто ж знал, что такое произойдёт…

Мы помолчали. О том, что из-за несогласованности действий на вокзале вчера некому было встречать раненых, знали все в «Окружном». Правда, говорили об этом тихо и с восхищением, которого я не разделял. Но в понимании местных это точно стало очередным, первым для многих, Николиным чудом: родить в незнакомом городе за четверть часа транспорт для доставки ранбольных, потеряв лишь чуть больше десяти процентов. Я точно знал, что потери составили одиннадцать целых и восемьдесят четыре сотых. Или восемнадцать человек. Теперь — тел.

— Добро, — чуть прихлопнул ладонями по столу «секретарь». — По путям озадачу путейцев. Думаю, как раз к отчёту твоих, как ты говоришь, «дедо́в», успею вернуться. Если не успею — не ждите, начинайте без меня.

Он поднимался, и одновременно с ним встали Мальцев, Царёв и я. Трое врачей смотрели на это синхронное движение с удивлением, будто бы раздумывая, а не встать ли и им.

— Максим Петрович, Антон Григорьевич, — Игнатов пожал им руки, чуть склонившись через стол. — Благодарю, что выбрались и решили посодействовать. Полагаю, Александр Васильевич поможет с распределением мест и с участием в операциях?

Крылов, которому он в это время жал руку, только кивнул. Ожидаемая реакция. Но Василий Петрович, кажется, в своих словах и действиях вообще не сомневался.

— У меня через десять минут ампутация, будет подготовка опорной культи под протез, — сказал я Бозовскому. — Если интересно…

— Конечно интересно! В какой? — подхватился он.

— Третья операционная на втором этаже, — ну, а о чём бы ещё спрашивал увлечённый специалист, как не о том, где можно поработать? — Вас, Максим Петрович, я хотел бы познакомить с Катей… с Екатериной Беловой. У неё есть все данные по применению Тамбола, Удержина и пенициллина за последние полтора месяца. Полагаю, это тоже может быть полезным.

— Вне всяких сомнений! — горячо заверил, поднимаясь тяжело, старый профессор. Легендарный врач, ученик Шервинского. Я читал в учебниках о них обоих. Ваня Николин начнёт учить одного из них.

— Отлично. За работу, товарищи! — резюмировал Игнатов.

— Благодарю за интервью, товарищ Николин! Уверен, читатели «Нью-Йорк Таймс» будут в полном восторге! Вы блестящий хирург и потрясающий собеседник, я горжусь знакомством с вами и расскажу о нашей встрече своим детям!

Улыбчивый франт в полосатых брюках тряс мне ладонь. А я в подробностях понял за эти полчаса, что означала та строчка из песни, где от привычки улыбаться беспрестанно крепчала кожа на лице. Сам я, пожалуй, уже минут через десять выглядел, как скалящийся кирзовый сапог. И последнее, о чём мечтал после четырёх операций и совещания с Зайцевым, дедами и «секретарём», так это об интервью американцу.

— А много у вас детей? — попытка проявить интерес и деликатность провалилась с глухим треском, но репортёр сделал вид, что не заметил.

— Пока ни единого, доктор, но скоро кончится эта чудовищная война, я вернусь домой, женюсь — и исправлю этот недочёт!

Он заржал, довольный собственной шуткой. Я улыбнулся вежливо, забыв, что только этим полчаса и занимался. Пожалуй, одна улыбка поверх второй, такой же фальшивой, смотрелась и вовсе отвратительно. Но Джон снова не заострил на этом внимания.

— Ох! Едва не забыл! Это памятный подарок, просто сувенир от меня лично, — он полез за пазуху. — Мы инструктированы, что советские граждане не принимают подарков, опасаясь вербовки, и это верно, совершенно верно! Но здесь просто открытки с видами Нью-Йорка. О, что за город, вы бы видели! Я напишу здесь мой адрес, буду рад поддерживать с вами связь после войны, доктор!

Это и впрямь был комплект открыток, в типографской упаковке, заклеенный.

— Я купил их перед вылетом. Они дивные, просто дивные! Некоторые даже светятся в темноте!

Он вскинул брови. Я — нет.

— Что думаешь, Ваня? — спросил негромко Игнатов.

Он, Саша и Серёга смотрели на одну из открыток с надписью «Рокфеллер Центр». И на подпись от руки внизу кадра: «Тот, чьи идеи принадлежат всему миру, не может жить в клетке одной страны. Признание, защита и миллионы долларов». И почтовый адрес. Здесь, в Куйбышеве, почтамт, до востребования.

— Не ко мне вообще вопрос, — поднял бровь я. — Вы же все и так в курсе, что я про шить и резать. Про то, как сделать, чтоб всякая контра мне в этом не мешала — это вы, товарищи.

— А что идеи принадлежат всему миру? — негромко уточнил «секретарь».

— Ну, раз принадлежат — пусть тогда и пользуется на здоровье, — вскинул глаза на него я. — А перед этим пусть вспомнит, сколько золота запросил за пенициллин для воюющей страны, на которую рухнула вся сила фашистов, перемоловшая сперва к чёртовой матери всю Европу! Да в гробу я видал таких… миролюбивых, с их открыточками.

На величавые и отчаянно хвастливые, как и всё американское, картинки хотелось плюнуть. Едва сдержался.

— А Гордон? — продолжал Игнатов.

— Гордон в театр звал, «с супругой, непременно с супругой» — передразнил я вальяжную манеру разговора английского журналиста с лошадиной мордой и рыбьими глазами. — В друзья, видать, набивается, семьями дружить рассчитывает.

— А ты? — он явно читал меня, как открытую книгу. Или даже букварь, с большими и несложными словами. Только на моём лице наверняка опять превалировали те, каких в букварях, щадя детишек, не пишут.

— А я повторюсь: моё дело — не в этом, — злиться было, как я сам неоднократно говорил, контрпродуктивно. Но очень, очень хотелось. — А ваше — в том, чтоб все эти «друзья», мать их, взялись за руки и запихали себе свои предложения по вербовке советского врача, военврача второго ранга, красного командира, себе в задницу! В обе — и в американскую, и в английскую! И вот такой вот раскорякой пошли лес валить или в шахты, угля давать трудовому народу!

Царёв и Мальцев переглянулись с явным одобрением. Но меня больше беспокоило то, как сошлись брови Игнатова.

— Я рад, что мы с тобой думаем примерно схожим образом, — от его ещё сильнее замедлившегося тона стало прохладно. — И гуманизм твой мне по душе: не к стенке ставить контру, а рационально, на лесоповал или в забой.