Верила в это и Зинаида, которая была первой красавицей на деревне и уже давно мечтала уехать в город, пусть бы и с Георгием. Лоев ей казался маловат для большой души, которая таилась в не менее большом бюсте.

Зине нравился Шишон — Демьян Шишов, будь он на месте Георгия, девушка была бы самой счастливой, но между симпатией и сытой жизнью, Зинаида выбирала второе. Сейчас было время, когда достаток сильно менял предпочтения девушек.

Михалыч, второй водила, выпил не коньяка, как его коллега. Хотя привез аж пять ящиков армянского. Он «зарядился энергией» недорогим плодовым вином, «бэрлом», или как еще называли столь уникальный напиток «червивкой».

Мужик знал о любовной связи продавщицы деревенского магазина и его временного напарника — Жоры. Знал, но помалкивал, зачем ссориться? Его хата с краю, да и Георгий за молчание платил то колбасой, то курицей бройлерной, которые его отец привозил неизвестно откуда, ну а мать удачно продавала на местном маленьком рынке, как собственно выращенные. С того имела семья очень существенный заработок. И даже отцу семейства не сильно приходилось воровать на заводе. Хотя, куда же без этого.

А платил Георгий водителю, потому что очень боялся Шишона. Михалыч же мог и проболтаться, если не задобрить мужика. Мужик знал, что местный авторитет, со слов девушки, уже как год сватается к Зине, но она ему дает отворот, храня верность только Жорику.

Георгий верил ситуативной любовнице, что это ягодка только его, пусть для него и не было принципиальным то, что одна из его пассий еще с кем-то крутит шуры-муры. Он и не был бы против объясниться с Шишоном, да пользовать девку согласно расписанию, но страшно было до одури даже подходить к местному бандиту.

Кроме моховской девицы, Георгий вполне удачно общался с кладовщицей Галей, наезжал и в ближайшую деревню, в Переделку, к одной из учительниц. Но только когда ее муж, строитель-шабашник, на заработках.

Возмущенный Георгий «вливал» в уши, слышащему охи да вздохи, корыстному слушателю Михалычу, что и Зинка-то верность не хранит. Так чего, ему, настоящему мужчине в полном рассвете сил, верить ей и тем более забирать в Гомель. Ну а благодарность, что любовное происшествие не станет достоянием общественности, стоила Жорику только сегодня два килограмма американских окорочков.

А тут выстрелы… Гуляет элита. И так завидки взяли Жорика, что он взял, да потащил Зинку на «повторный акт любви». В этот раз уже на склад за магазином. Чтобы там со всей своей злостью молодого демократа «отомстить» судьбе, что не наделила его отцом, который был бы Первым секретарем Обкома.

Когда раздался вскрик Михалыча, а Георгий уже натянул штаны после очень непродолжительной «мести», растрепанная Зина выглянула из-за двери склада. Ей не понравились звуки, которые она услышала. Следом показал свою голову и герой-любовник.

Огромный кабан, можно было его назвать «вепрем», мчался на новую свою жертву — стоящую в дверях девушку, которая безмолвно только открывала рот, с ужасом наблюдая, как огромный разъяренный зверь с воткнутым в брюхо ножом бежит на нее. Михалыч продал свою жизнь за ранение зверя.

Испуг местного «Алена Делона» был иным, чем у той, кому он только что нашептывал на ухо слова любви, а инстинкт самосохранения у Жорика был всепоглощающим. Георгий с силой толкнул девушку подальше от массивной двери склада и закрылся на единственный крюк изнутри.

Трусливый баловень судьбы слышал предсмертные всхлипы и хрипы Зины. Его фантазия рисовала кровавую картину терзания девушки, от чего он замочил только что одетые штаны.

Но скоро все закончилось, как и начал отступать непреодолимый страх, о котором оставалось только теплое, но быстро остывающее напоминание, в виде мокрых и попахивающих штанов. На место страха временно пришло сожаление, но даже не о гибели девушки, а о тех проблемах, которые это событие принесло для Георгия и для его отца.

— Нужно что-то придумать, ну не мог же я спрятаться в сарае, когда ее убивали, для ментов нужна версия событий, а для меня важнее всего выкрутиться, — нервно говорил сам себе Жорик. — Мля… отец точно убьет.

Время у него было, так он считал. Но через пару минут трусливый горе-любовник вновь услышал звуки, в которых распознал зверя — кабана, его ноги подкосились, и «настоящий мужчина» сполз по стенке.

Через еще минут пять, Георгий услышал уже человеческую речь и собирался выйти, однако, новый страх накатил на любовничка. Он узнал голос Шишона.

Однажды местный авторитет зашел в магазин, когда Георгий, разгружал какой-то товар. И как же хорошо, что уже именно что разгружал, после того, как помял Зину в подсобке. Иначе местный гопник и вовсе бы убил водителя-экспедитора, не посмотрел бы на его высшее экономическое образование.

Тогда Жорик лишь получил пару ударов по печени, что бы «не пялился масленым взглядом на его, Шишона, женщину». Выходить же сейчас, особенно после того, как тот услышал истеричный плач мужчины, Георгий был не дурак, а скорее не самоубийца. Казалось, что уже нечем, но штаны вновь стали теплыми от новой порции «трусливой жидкости».

— Сука, где этот кабан? — взревел Шишон. — Зубами грызть буду!

— Успокойся, неподалеку где-то, он подранен, смотри, кровь тут и не убитой, можем найти, но это опасно. Подранки страшнее здорового зверя, — Я задумался. — Но кровь у него сочится изрядно, должен ослабнуть.

— Там это… мужик еще мертвый, — выкрикнул Алик, который обошел магазин, осматриваясь.

Оставив тело продавщицы, взяв под локоть Шишона, который не отрывал взгляда от своей любимой, я пошел, ориентируясь на крик Алика. Обогнув небольшую цветочную клумбу, огражденную низким железным заборчиком, увидел еще одну картину, написанную кровью, ценою в жизнь. Тело немолодого мужика было вспорото похожим на ранее увиденное у склада. Отличало труп то, что грудная клетка бедолаги неестественно вогнулась внутрь туловища.

— Это Михалыч, водитель, он и подранил вепря, — сделал свое заключение Шишон, произнеся слова с неким уважением к покойнику. — Рука порезана лезвием. А нож… может и в звере торчит.

Я осмотрел машину. Она была под разгрузку и Зина принимала товар, так как и входная дверь в магазин была открыта и часть ящиков стояла по всей небольшой торговой площади сельского продмага.

— Мне надо идти! — поставил в известность убитый горем Шишон.

Он заглянул в открытый магазин, взял три бутылки «Столичной».

— Не ужрись только, если что у меня деньги есть, оставлю в магазине, чтобы менты не прикопались, — понимающе сказал я.

— Деньги? Да какие мля деньги? Ты вообще понимаешь, что погибли люди? Сколько моих одногруппников хоронить будем? Да после этого вся эта советская власть рухнет. Как же так? — начал истерить Алик.

Вот держался же молодцом до этого, но и его накрыла истерия.

Хлоп! Щека уже бывшего «джинсового» парня моментально покраснела от пощечины. Я добился своей цели и Алик, успокаиваясь, просто облокотился на колесо грузовика и заплакал.

Начиналась стадия принятия ситуации. И это касалось не только Алика. Я вдруг осознал, что и сам, пусть и под благовидным предлогом, но сбежал из лагеря. Не могу долго смотреть на терзания парней и девчонок.

Сейчас многие будут плакать, горевать, но уже скоро примут и успокоятся: много работы впереди, нельзя рефлексировать. Человек привыкает ко многому, может и ко всему. Я видел немало погибших товарищей на войне. По первой и сам оплакивал тех, с кем делил котелок и ложку. Потом устал лить слезы, или железы перестали выделять жидкость.

Рядом с магазином, имея общий забор, была небольшая школа. Очень небольшая, особенно, что ее словно «обрезали». Сразу за школой была видна та дубрава, которая всех видевших ее изрядно впечатлила. Мощнейшие вековые дубы, справа от которых начинался хвойно-лиственный лес не могли существовать в том времени, которое…

— Да нет же! — вслух сопротивлялся я мыслям. — Ну какое перемещение во времени?