«Знаете историю о том, как герой, пройдя множество испытаний, убив дракона, освободив город от осаждающих его варваров, решив загадки коварной волшебницы, подходит к краю пропасти и ангел, колышась на ветру, говорит: если прыгнешь вниз, обретешь счастье, ну там, сам понимаешь, жену, детей, скот, а струсишь, превратишься в камень и стоять тебе вечно над пропастью… Вы догадываетесь, что выбрал я».

«В вашем доме зреет заговор, вы в курсе?»

«Нет».

«А ваша жена?»

«В данный момент отсутствует. Или, как у нас выражаются, отлучилась».

От волнения сбился на метафизический канцелярит.

«Я должен осмотреть дом, вы позволите?»

Пауза.

«Это, разумеется, никакой не обыск, вас ни в чем не обвиняют, ваша благонамеренность известна, но я обязан изучить обстановку, так сказать, прицениться, установить ориентиры…»

«Пожалуйста, чувствуйте себя как дома!»

Следователь не оценил шутки.

«Как дома? А знаете ли вы, как я чувствую себя дома? — неожиданно вспылил он. — Что бы вы чувствовали, если б жили в полуподвальной конуре с больной женой, тремя детьми и сумасшедшей тешей?»

Приехала Клара. Встретила следователя в коридоре, он прошел мимо нее, не удостоив вниманием, даже не поздоровавшись.

«Кто это?» — спросила она.

Я объяснил.

«Идиоты!»

Множественное число. Ушла, бросив:

«Вели накрывать!»

Мы уже ели, когда на пороге столовой появился следователь.

«Нашли что-нибудь?» — спросил я, жестом приглашая его присоединиться к нашей скромной трапезе.

«Нашел».

«Что?»

«Не скажу. Тайна следствия, всему свое время».

Я заметил, что есть такой философский роман — «Тайна следствия», но нет даже комедии, которая называлась бы «Всему свое время».

Клара смотрела на следователя с нескрываемым презрением.

«Он перерыл все мои вещи!» — сказала она.

«Естественно, где же еще искать, — сказал я примирительно, — в женских аксессуарах гнездятся заговоры и государственные перевороты, этому нас учили в начальной школе».

Как я люблю лицо Клары, надменное, сияющее гневом, точно лед, пронзенный солнцем.

«Красивая супница, небось, стоит черт знает сколько!» — сказал следователь, протянув руку, чтобы ущипнуть фарфоровый бок, но не решился, отдернул, смущенно щелкнув неудовлетворенными пальцами.

«Я вам ее дарю» — сказала Клара холодно, не удостоив взглядом ни следователя, ни фарфоровую чушку.

«Что, правда?» — он не верил своему счастью.

«Забирайте».

Супница — из коллекции Гонкуров, ее подробнейшее описание — кавалер и дама в шаловливом объятии — была завернута неодобрительно хмурившимся Степаном в бумагу, уложена в коробку с опилками.

Уходя, благодарил, раскланиваясь.

Когда мы остались одни, я спросил у Клары, насколько, на ее взгляд, оправданны подозрения.

«Какие подозрения?»

«В нашем доме зреет заговор».

«Чушь!» — Клара вспыхнула, как зеркало, когда к нему подносят свечу (= истину).

В скользком сиянии чудилось притворство, она явно что-то скрывала, не хотела вмешивать меня в тайну, быть может, оберегая меня, как декабристы — Пушкина, не готового тайну вместить. В самом деле, что означали эти собрания за запертыми дверьми, куда меня под разными предлогами не пускают, эти люди, снующие по лестницам днем и ночью, слова, больше похожие на криптограммы, чем на table-talk?

«Если в нашем доме и зреет заговор, это заговор против меня! — воскликнула Клара. — И ты в нем если не главный, то действенный участник, не отпирайся, бесполезно!»

«Я не дверь, чтобы отпираться. И что же я имею против тебя?» — я еще не понимал, шутит она или всерьез разыгрывает семейную сцену.

«По-моему, ты должен задать этот вопрос себе!»

Следуя ее совету, я спросил себя: что я имею против Клары? И тотчас получил ответ: «Тело». Смысл ответа дошел до меня не сразу, а когда дошел, я ужаснулся. Значит (если верить полученному ответу), я действительно участвую в заговоре? В заговоре, направленном против женщины, вмененной мне судьбой, в заговоре, ставящем своей целью устранить ее тело как главное препятствие к вседозволенности, а именно: свести его к сумме соблазнительных форм, к схеме искушений и в конце концов сделать бесплотным и, тем самым доступным для всех, как доступна ежедневная газета, печатающаяся миллионным тиражом. Я себя не узнавал в пособнике. Неужели это я ночи напролет, пока она мирно спала, посапывая, плел сети, строил козни, планировал? Шептался с тенями, готовыми на все ради легкой наживы? Как неожиданно и как похоже на правду! Какой позор! Какая, прости господи, нецелесообразность!

Припомнил свои поступки за последние месяцы. Так и есть. Что ни шаг, то промах, поражающий цель навылет.

В прихожей возле вешалки, предназначенной для гостей, посещающих нас в непогоду, стояла большая пузатая ваза с узким горлышком. Каждый раз, проходя мимо, я машинально запускал в нее руку. Чаще всего ваза оказывалась пуста, но иногда случалось выудить со дна скомканную салфетку, пуговицу, абрикосовую косточку, окурок. Раньше я думал, что кто-то из домашних, приняв вазу за урну, бросал в нее подвернувшийся мусор, но теперь я был уверен, что ваза служит своего рода почтовым ящиком, с помощью которого заговорщики, и я в их числе, обмениваются знаками.

К этой вазе я устремился первым делом, когда Клара затеяла нашу многажды испытанную интимную игру: «Я прячусь, тебе водить». На этот раз ваза оказалась доверху наполнена песком. Не иначе — шифр. Мы, песчинки, клянемся… и т. д. Я бродил по дому, искал прилежно, открывал шкафы, заглядывал под кровать, заходил в комнаты, в которых раньше никогда не был, простукивал стены. Nihil. Я звал, кричал. Нет ответа, как на вопрос, все ли у вас дома. Она появилась через два дня, похудевшая, непричесанная.

«Где ты пряталась?»

«Ах, не спрашивай! Все равно не скажу, или вынуждена буду соврать».

Из чего я заключил, что в доме кроме известного мне пространства есть другое, полубессознательное, пустующее большую часть времени, но в исключительных случаях (детская игра — исключительный случай) отворяющее двери. И я, когда-то посвятивший столько ночных часов раздумьям о помещении помещения, теперь все чаще возвращался мыслью к положению положения.

По обыденным меркам дом как дом, но с точки зрения густопорожней вечности — символическая башня, она же тюрьма с одним выходом — на картину безвестного художника: «Камень, вообразивший себя Птицей», от которой неискушенному зрителю делается не по себе. Утверждают, что удача настигает в тот момент, когда внимание рассеивается. Так вот, если угодно, дом был рассеянным вниманием, и, может быть, поэтому мне на первых порах удавалось в его стенах все, что я замышлял. На первых порах — ибо со временем, как водится, внимание мое сосредоточилось на тех или иных нужных вещах, и там, где прежде везло, теперь я спотыкался, хватаясь за штору и опрокидывая горку с немецким фарфором.

Мысли ходят не теми путями, которые мы им предписываем. Они не терпят бесцельных прогулок, они не любят засиживаться в гостях. Мысль — существо практическое, трезвое, целеустремленное. Дай ей задание, и она сломя голову бросится его исполнять. Научи обращаться с циркулем, и жизнь пойдет по плану. Намекни, где можно нажиться, и, ручаюсь, бедность минет. Но, предоставленная самой себе, мысль чахнет, слоняясь по кругу. Укажите мысли цель, но избави вас боги диктовать ей направление, прочерчивать путь. Она сделает все вопреки, назло, а вы только потеряете время.

Несовершенство моей мысли меня пугало: неидеальность. Скована, скомкана. Чуть что хватается за доморощенную мифологию, прогоняя дородную нимфу сквозь строй сатиров. Или у всех одинаково? Шашки-поддавки, шашки наголо. А если у всех одинаково, как быть? Присягнуть бессмысленным, стать невменяемым? Легко сказать…