Я бы ни за что не признался, что подстерегаю ее здесь, ночью, в темном коридоре. Это было недостойно меня, недостойно дома. Она шла, закрыв глаза, и я поспешил пристроиться следом. Шла медленно, ступая плоско босой ступней, руки свисали по бокам. Короткая ночная рубашка мило задралась, дразня полнолунием. Мое сердце остановилось, дыхание пресеклось. Меня губит то, что происходит по ту сторону моей жизни, недоступное моему пониманию. Прошла через весь дом длинным зигзагом и вышла во двор. Я влекся за нею, как шлейф, по песчаной дорожке аллеи, по траве густозвонных лугов. Вступили мы в лес. Никогда не думал, что ночью в лесу такое столпотворенье. Влюбленные, развесив одежду по веткам, месили потное тесто со вздохом и всхлипом. Суровые личности в цивильных костюмах сосредоточенно бродили, шаря фонариками. Дамы в пышных, отороченных кружевом платьях продирались сквозь ельник. На полянах вокруг костров веселились, швыряя бутылки в огонь. Охотник одиноко притаился в овражке, покуривая… Попадались знакомые лица, Шершеневич, Лаврецкий, приходилось раскланиваться, стараясь в то же время не упустить босоногую сомнамбулу. Скользя на пятках, спустилась она по крутому склону к реке, перепачкав ладони. Здесь ее ждал некто. Высокий, тощий, с маленькой птичьей головкой. Я узнал его… Мы уже виделись где-то, когда-то…

«Принесла?» — строгий клекот.

Кивнула и, привстав на цыпочки, шепнула.

Он клюнул ее в губы, освобождая от чар, и исчез в темноте. Оставшись одна, она некоторое время ходила по берегу, зябко обнимая плечи, кинула камешек в воду, ушедший беззвучно на дно… Затем понуро взобралась на косогор и побрела назад, устало заплетая ногами.

«Что можно вынести из нашего дома?» — спросил я себя, и вопрос пришелся мне впору. Неужто только слова?.. Или все ценное уже разобрали, кто сколько смог унести, остались лишь шепоты, шорохи, стоны?..

Почему во все времена водить знакомство с актером льстит самолюбию? А верх мечтаний — иметь свой театр, разумеется, не для того, чтобы глазеть на сцену, внимая рифмованным сантиментам, а чтобы собственноручно поднимать и опускать занавес. Маски. Роли, амплуа. Вспомните Гамлета с его труппой трупов. Актер — непременный гость на свадьбах, на похоронах. От него не ждут заученных реплик, тирад. Он может промолчать весь вечер, закусывая икоркой рябиновку. Достаточно уже того, что за столом сидит настоящий актер, и чем скромнее, невзрачнее будет он себя вести, тем сильнее эффект. Эффект присутствия. И при том, что всякий знает: актер — это пустое место, отсутствие, ничто.

Ссохшийся, сморщенный старичок, из всех сыгранных ролей оставивший себе роль скептика-энциклопедиста в парике и камзоле. Молчаливый сонный Вольтер. Когда к нему обращались, он начинал сопеть, кряхтеть, вертеть мизинцем в ухе, точно приводя в завод ветхий механизм, после чего испускал со свистом и скрежетом какой-нибудь пикантный анекдот и вновь засыпал. Жил он в доме престарелых, расположенном в сосновой роще. Как-то он захворал, мы с Кларой решили его навестить. Входим. Опрятная келейка, кровать, столик у окна, сухой букетик в стакане. Старик явно нас не узнает, жмется в угол, смотрит на нас в ужасе, стыдясь своего ужаса. Небритый, серая бороденка. Я заговорил, он — молчит. На вопросы что-то бормочет… Мы принесли ему гостинцы — бананы, шоколад. Он не притронулся. Взял, обнюхал и положил на стол. Когда Клара, очистив, предложила апельсин, замахал руками: «Я не голоден, нас здесь хорошо кормят!» Вид из окна: сосны. Я рассказал пару анекдотов, он услужливо хихикал. Книги на столе — сборник стихов для чтеца-декламатора, пьесы Вебстера. Бинокль на подоконнике…

А через пару недель, сидя у нас за столом, он взахлеб рассказывал о посетившей его странной супружеской паре, которую он принял за смерть: известно, что смерть приходит вдвоем. Смерть — пара противоположного пола.

«Мне потом еще несколько ночей подряд снились эта неприятная женщина с жестким взглядом и тусклый, затушеванный мужчина, в разных комбинациях: то они заманивали меня в какой-то подвал, то подстерегали в темном переулке, то разрезали на части ножницами… Конечно, все проходит, даже кошмары. Теперь уже не помню их лиц, только некоторые слова нет-нет да и оживут, вклиниваясь в привычную фразу…»

Еще рассказ актера. Театр на гастролях в провинциальном городе, закаты, загадочные убийства. Прима, грим. Антрепренер: поддельные билеты. Бал у городского головы. Красная комната. Собака, лакающая из лужи. Разорванная афиша. Банкир-меценат. Продажный газетчик.

Надень маску, если хочешь, чтобы тебя узнали… Но кто хочет? Только кто «без лица и названья». Дом в червоточинах. «Этот дом скучен, прост, нелеп. Он внушает тоску. Удивляюсь, как вам удается здесь убивать время. День, проведенный в вашем доме, потерян для вечности. Здесь каждая вещь стоит не на своем месте, занимает чужое. Чтобы выжить в таких условиях, пришлось бы постоянно раздваиваться или расчленяться. Третьего не дано. Внутри то же, что снаружи. Зеркала откровенно издеваются, двери не терпят. Чувствами правят законы больших чисел. Гости сеют смуту и плетут заговоры против хозяев. Слуги служат низменным потребностям призраков. Я бы устроил в вашем помещении, будь моя воля, приют для бездомных домашних животных. Желание довольствуется противоположным тому, к чему стремится. Бессилие здесь единственная доблесть, ради которой сражаются и умирают. На стенах портреты в полный рост с закрашенными лицами и неприкрытым срамом. Ваша жена ничего не делает, чтобы исправить освещение. Вы отнекиваетесь. На все находится объяснение. Даже кровоточащие раны на стенах оказываются всего лишь цитатой. Как можно здесь жить, развиваться? Где взять план бегства? Я видел сон во сне, и это меня доконало. Вы скажете, что привыкли, но, скажу я, можно ли привыкнуть к кособоким столам и колченогим стульям? И зачем здесь статуи? Учтите, упоминаю лишь то, что лезет в глаза, что лежит на поверхности и о чем молчать невозможно. А сколько подлых подробностей, мелочей, о которых уважающий себя гость никогда не скажет хозяину. Но скажу честно: все труднее провести границу между похвальным и предосудительным, да что там! — между дозволенным и преступным! Я лично был свидетелем жестокого убийства в ванной, оставшегося безнаказанным, как освященный временем ритуал. В вашей библиотеке, рассредоточенной между спальней и сортиром, я прочитал на шмуцтитуле почтенного фолианта порнографический дистих, написанный детской рукой! А вопиющее воровство, которое поражает всякого, имевшего глупость переступить ваш порог! Тащат все кому не лень. Ни один гость не уходит с пустыми руками. Даже я, уж на что честен, не удержался, стянул веер. А на кой черт мне, скажите на милость, веер?.. Я настаиваю, все это не разрозненные факты, собранные по прихоти случая, это система!..»

«Может быть, — предположил я, — вы взяли веер на память?»

«Не знаю, как другие, я унес эту неодушевленную тварь, чтоб забыть дом, в котором она прозябала, спасти ее от превратного толкования. Об одном жалею, что, уходя, не бросил через плечо горящую спичку… Вы сами лучше меня знаете, что ваш дом никуда не годится. Предмет научной критики и только. Он тянет вниз, как нудная боль. Он стремится быть меньше, чем есть. Попав сюда, я прежде всего почувствовал, как много во мне лишнего и безжизненного. Мое прошлое попало в нечистые руки. Под впечатлением от ваших хором я принял решение никогда не заводить своего дома, чего бы это мне ни стоило. Лучше мыкаться приживальщиком, спать где придется, полагаясь на чужое радушие…»

Утром гуляли под руку по саду, продирая глаза. Накануне у нас бушевал костюмированный бал и всюду в ро-сметой траве пестрел и брошенные маски, хлопушки, конфетти, серпантин. На скамейке кто-то, вероятно наряженный фавном, позабыл флейту. В обезвоженной чаше фонтана блестели монеты. Клумба была истоптана. Не постеснялись отбить носы у всех статуй. Клара, как обычно, когда не выспалась, пребывала в поэтическом настроении, в полноценных грезах. Спустились к озерцу, набравшемуся теплой тухлой речушки. Красный мостик отражался в воде, которую подташнивало. Сели в лодку. Я греб длинными, неудобными веслами. Она поднимала подол, дразня. Перегибаясь за борт, хватала кувшинку и вытягивала длинный осклизлый стебель. Спрыгнули на островок. В беседке лежала навзничь книга с покоробленными листами. Стрекоза подрагивала на перилах. Комары вились серыми струйками. Подобрав голубой газ платья, стиснула меня взметнувшимися ногами. Солнечные лучи, пройдя сквозь трельяж, запутались в ее волосах. Глаза смотрели напряженно, выжидательно. По руке полз муравей. Паучок спускался по блестящему пунктиру.