Злокозненный труженик, я наклеивал на конверт марку, когда Лиза робко вошла, остановилась, инерционно покачивая бедрами. Посвистывал в узких местах нейлон. Лиза умеет быть некстати беспощадной.

«Чего тебе?» — спросил я грубо.

«Этот ваш призрак…» — сделав ударение на последнем слоге, она замялась, оправляя не первой свежести фартук.

«Ну же, говори, что там еще случилось?»

«Он в кухне…»

Мне стало досадно, что Лиза знает. Эх, Клара, неужто нельзя было сохранить в тайне нашу общую тайну? Скоро неуемный призрак станет достоянием всего дома! Предвижу момент, когда знакомые при встрече будут участливо расспрашивать меня о самочувствии Артура.

«Хорошо, останься здесь, я пойду посмотрю».

Не хватает свидетелей!

Артур сидел за кухонным столом и мелкими затяжками посасывал папироску. Перед ним стояли тарелка с пельменями и бутылка водки. Вид благодушный, в отличие от прошлых появлений: щеки лоснились румянцем, волосы зачесаны назад и связаны в косицу. Некоторое время я стоял, разглядывая его с оторопью и брезгливостью. Не обращая на меня внимания, он наполнил рюмку, опустошил, запрокинув голову, после чего хлестко вытер губы рукой. Нов эту минуту меня более всего мучило не наглое самоуправство призрака, а то, что наша с Кларой интимная напасть получила огласку. До сих пор я считал призрак Артура нашей с Кларой сокровенной собственностью, тем неведомым постороннему взгляду Образом («Станция Дно»), который образуется из трения четы своеродных органов. Меня угнетало, что в обозримом будущем призрак станет чем-то вроде местной достопримечательности, его затискают, заболтают. Из томящего знака, из угрызения совести превратится он в послушную вещь домашнего обихода, заросший накипью чайник, из которого всяк волен наполнить свою чашку кипяточком, утратит подобие тайны, станет еще одним приживальщиком, говорящим фразами, почерпнутыми из популярных брошюр. Я понял, что у меня последний шанс попользоваться его межеумочной природой, выпытать истину.

«Что там?» — рявкнул я без церемоний.

«Ничего, никого», — ответил он равнодушно, не глядя на меня, попыхивая серым дымком.

«А как же ты?»

«Я не там, я здесь».

«Но откуда, в таком случае, ты приходишь?»

«Из маленькой комнаты в конце коридора на втором этаже».

«Она заперта на ключ».

«Я и есть ключ».

Он тяжело поднялся, втоптал окурок в пол и ушел через заднюю дверь.

Знающие люди утверждают, что пятна на стенах — прообразы будущего, плоского и раскрашенного от руки. Вертикаль взыскательного взгляда. Идеальный творческий акт — самооскопление. И дом здесь ни при чем, дом — только повод. Поверхность, сложенная так, чтобы удовлетворять выбившемуся из сил, пришедшему в упадок. Искус быть здесь на месте. Вы только посмотрите, как полыхает дерево за окном. Я задернул штору, зажег лампу, взял книгу, конечно Гонкуров, и уселся в кресло. Но зазвонил телефон. Поднесенная к уху миниатюрная Клара сказала, что задержится, не ждать. Голос звучал замогильно.

«Что случилось?»

«Ничего, ничего не случилось, в этом вся беда».

Повесив трубку, я несколько раз прошелся по комнате, подбирая слова: «пруд пруди», «задом наперед», «вокруг да около». Я решил воспользоваться ее отсутствием и войти в комнату, которую при ней посетить не решался. Приказал взломать дверь. Степан долго возился со стамесками и отмычками. Обычная обстановка — диван, шкаф, картинка на стене, обои цвета «кака дофина». Мертвая мышь на подоконнике. Пустая клетка с рассыпанными на дне зернами. Я пробыл в комнате недолго, буквально несколько минут, но этого оказалось достаточно, чтобы сполна испытать ужас, отвращение, возбуждение, тоску, стыд, отчаяние. Как будто побывал в храме бога, которому приносят в жертву непорочных девиц. Признаться, странное чувство. В следующий раз, когда я вновь наткнулся на призрак Артура — он чистил зубы в ванной, — я сказал с неожиданной для себя обидой в голосе:

«Там никого не было».

«Но я же сказал, что там никого нет», — ответил он, не оборачиваясь.

«Но откуда-то ты приходишь», — упрямо повторил я.

«Вопрос не откуда, а куда я прихожу. Я там, где меня нет».

Призраки не отвечают на поставленные вопросы, они увиливают в прямом и переносном смысле, как будто их цель — довести до умоисступления, до беспомощного лепета, ибо лепет — их язык. Их не поймать на слове, не вывести на чистую воду.

Я решил, что должен непременно показать взломанную комнату Кларе, хотя и подозревал, что она уже не однажды захаживала туда без моего ведома. Уж не она ли держит его там взаперти? С нее станется. Войдя, Клара села на диван, закинув облаченную в туфельку ногу, улыбаясь.

«Ты что-то задумал?»

Я подошел к шкафу и распахнул дверцы.

«Вот, примерь».

Снял с вешалки длинное серое платье. Оно застегивалось сзади на множество маленьких пуговок. Клара в нем была похожа на тень. Примерка не удалась. Я вышел в сад, размышляя. На скамейке косо сидела девочка с корзиной грибов, вероятно поганок. Я прошел мимо, не обратив внимания на ее запыленные сандалии и заплаканные глаза. В голове рождался план, план по преодолению иллюзии. Начать с себя. Если дом не хочет быть домом, тем хуже для дома. Я как-нибудь устроюсь. Вырою яму, сплету навес. Призову богов в свидетели. Мои пенаты и лары Клары на моей стороне, богобоязненности мне не занимать. Когда надо, я преображаюсь, очевидцев хоть отбавляй.

«Где Клара?» — спросил я, вернувшись в дом, у Степана, слоняющегося с мухобойкой в руке.

Он пожал плечами, глупо ухмыльнувшись. Я прошелся по комнатам, ее нигде не было. Может, прилегла? Заглянул в спальню — никого. Или в ванной отмокает? Нет.

В комнате, где я ее оставил, тоже нет. Серое платье небрежно брошено на стул. Я аккуратно повесил его обратно в шкаф, до лучших времен. Картина на стене изображала… Просто невероятно! Вот так проходят дни, недели. Хорошо хоть годы, эти тихие лихолетья, сделаны иначе, с большей выдумкой и тщательно проработаны в деталях. Я обнаружил Клару в саду, — сказала, что повсюду меня ищет, спросила, где я пропадал, но по голосу я понял, что моя «пропажа» ее не слишком взволновала, как будто в порядке вещей терять мужа средь бела дня.

«Я спрашивала у всех, у Степана, у Лизы, у Веретенникова, никто тебя не видел. Я искала тебя сказать, что нашла в библиотеке картонную коробку, вроде как из-под обуви…»

«Что еще за коробка, о чем ты говоришь?»

«Это он сделал!»

«Почему ты так решила?»

«Я уверена».

«И что внутри?»

«Это-то самое страшное. Ничего».

«Выбрось и все».

Но выяснилось, что так просто не отвертеться. Каждый день приносил новую коробку. Все они были совершенно одинаковые, точно сошедшие с конвейера. Негласно нас заразило соревнование, кто первый обнаружит. Мы словно надеялись, что в одной из испытывающих наше терпение коробок окажется в конце концов хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь дрянь, хоть какая-нибудь подлость… Я ждал писем, посланий, но то ли письма оттуда идут так медленно, что истлевают в пути, то ли они там разучились писать.

Клара сидела на краю кровати. Я устало опустился на стул, глядя на ее зябко поджатые, босые ноги. Она рассказала — в детстве было видение: вся ее последующая жизнь — лоскутками, знаками. Все, почти все произошло так, как она тогда увидела, прозрела. Не может ничего изменить в своей впрок увиденной жизни, потому что только после того, как событие произошло, она понимает, что оно ей было обещано. Но последний фрагмент сна, видения, называй как хочешь она запомнила лучше других: сидит в большой комнате, на краю кровати и говорит с каким-то человеком, присевшим на стул и не сводящим глаз с ее голых ног (эта деталь особенно врезалась ей в память, как что-то неотвязно-кошмарное), и в то же время она видит, как приоткрывается дверь за спиной сидящего и входит человек, держа в руке ружье.