«Как узнали?»

«Навели справки. У нас информаторы во всех слоях и прослойках. Истину выведать не сложно, было бы желание. Истина лежит на поверхности, она вопиет, как камень. Закат разорван в мелкие клочья. Будущего нет (посему истина всегда уже на подхвате). Вы успеваете следить за ходом моей мысли?»

«За ее похождениями…» — съязвил я.

«Вы не хотите мне что-нибудь сказать?» — спросил он. Не знаю, на что он рассчитывал. На покаяние? Ха-ха. На отпирательство? Хи-хи.

«Страх, любовь, одиночество, деньги, тело, фальшь, образы, представления, желание, смерть, отдых, будущее, вечность бессмертия, время, боль, страдание, непонимание, отчаяние, вера, покой, заговоры, общество, слова, перевоплощения, блаженство, боги, лабиринты, дома, квартиры, комнаты, закон, преступления, старость, природа, космос, половые отношения, растения, животные, еда — вот, приблизительно, о чем мне бы хотелось с вами поговорить».

Он сплюнул, посмотрел на часы и поспешил ретироваться.

Я нашел Клару встревоженной, в расстегнутом халате, непричесанной.

«Надо торопиться, пока сыщики не пронюхали, где жил убитый, не изучили его бумаги и не восстановили картину приписанного нам преступления. Едем немедля, обыщем альков Артура, уничтожим все, что может нас скомпрометировать. Одной боязно и неприятно. Мне все равно, что обо мне будут говорить, но отец, ты знаешь, какой он щепетильный…»

Согласен, едем.

Приступая к описанию жилища Артура, понимаю, какую непосильную взваливаю на себя задачу. Мало того, что я субъективен, можно сказать неравнодушен к предмету описания, я еще и настаиваю на своем праве подвергать опытные данные экзекуции. Пусть эта квартира окажется вся, от пола до потолка, моим наваждением, я не стану вносить в нее никаких исправлений, корректировать в сторону приемлемой достоверности. Трясутся руки и слипаются глаза, я невменяем в высшем значении этого слова. Узор на обоях. Стулья. Кровать… Квартира, я сжимаю ее в кулаке, чтобы выдавить каплю кислоты в спитой чай. В тяжелом, затхлом, пропущенном через сотни дешевых папирос, через как минимум пару возбужденных тел воздухе ползала, кольчато пульсируя, головная боль. Ага, вот и рассыпанные таблетки, порошки, баночки с мазями, бинты, вата… Пока Клара рылась в наваленных на столе бумагах, я попытался открыть окно, но какое там! Заколочено толстыми ржавыми гвоздями, похожими на окаменевших червей. Стекло в разводах маслянистой копоти. Отступив, я занялся шкафом, сбросил с проволочных вешалок черный дождевик, какой-то белый балахон, кисейное платье. Среди хлама попалась пухлая книжечка, судя по датам — дневник. Убедившись, что Клара не видит, я ловко переправил ее в нагрудный карман, полистать на досуге.

«Нашла что-нибудь?» — спросил я, подходя к Кларе, перебирающей какие-то тетрадки. Наугад вытянул из кипы листок — подробнейший план нашего дома, спальня обведена жирным красным кружком. Посетил туалет, обклеенный выцветшими дамами из мужских журналов. Клара вошла во вкус. В облаке пыли она методично перерывала ворохи бумаги. В сумку летело все, что вызывало хоть малейшее подозрение, — блокноты, фотографии, рецепты.

«Что будешь делать со всем этим наследием?»

«Спущу».

«Но там могут оказаться мысли, слова, которые прославили бы его в веках!..»

Клара равнодушно пожала плечами, оглядывая учиненный разор.

«Он свое отписал».

Я взял ее руку, чтобы поцеловать, и вдруг она прильнула ко мне, потянула на кровать. Как всегда, в минуту желания, она была новой, прежде невиданной. Мы сжались, мы смежились. Одежда, пуговицы не мешали. Скрежет зубовный в кромешной куше райского детсада. Образы дробились: пила, молот, дрель. Мысленно я взвыл, ибо, источаясь, я мыслю. Ее груди, ее хлипкое лоно, ее стиснутые ягодицы. Всегда не хватает одной секунды, одного миллиметра до полного счастья, лишающего надежды на дальнейшее прозябание. Подлый расчет остаться в живых. Квартира покойника создана для любви, особенно — по следам преступления (мы — литературные персонажи и только). Тело не располагает к невинным забавам, в лучшем случае — к двусмысленной шутке, остроте, немецким по сути Witz и Scherz. Галльского каламбура здесь не стояло («променад монад»), итальянскими concetti не пахло, английский humour исторгал слезы у площадного сентименталиста…

Шел дождь. Днем моросил, ночью расправил крылья. Большие потрепанные крылья старой птицы. Мысль возвращается, неслышно ступая по сумрачной колоннаде. Слово «вспороть» всплывает в газетной статье, в разговоре, в книге, в письме. Женщина заслонила собой зеркало. Вижу ее прежней. Ее оригинальность в том, что она повторяется вся до мельчайшей детали, о которой молчу. Проезжает машина, шелестя водой, тихо дребезжит стекло в раме. День не сложился. Монотонность не успокаивает — возбуждает. Длинный строй пехоты: идущие на смерть приветствуют тебя, шут гороховый! Сито. Безумие. Поезд, вагоны. Поиски сюжета, который вобрал бы и эту пепельницу, и эту желтую занавеску. Не лицо ищу, профиль. Силуэт? Вырезанный проворными пальцами уличного умельца в солнечный день под большим зонтом с трепещущей на ветру бахромой. Два, красный и черный, разом выпархивают из-под быстро снующих ножниц. И день растворяется в памяти без остатка. Искусство потеряло заветное слово-ключ. Бумага мнется, разрывается. Складки шторы слегка шевелятся, но я уверен: с той стороны никого нет, так же как и с этой нет ни меня, ни ее, ни его. Мысль была чистой, не замутненной чувством, как если бы прилетела из царства смерти, о котором за неимением положительных данных остается мечтать. Но кто первый присвоил эту мысль, кого первого она осенила? Я готов отдать первенство Кларе, она достойна первенства, она заслужила. Но я видел она не хочет, чтобы мысль принадлежала ей, она боялась ей поддаться, подчиниться. Опушенная рука покачивалась безвольно, механически. Язык скользнул по губе. Но в глазах ничего.

Порой закрадывается сомнение — может быть, дом рассчитан на одного и все беды оттого, что мы вдвоем, несовместимые в процессе любви? Дом требует повиновения. Посмей высказать неудовольствие съест заживо. Столь вместителен, что паре не ужиться в этих раздвижных стенах, под этими подвесными потолками. Простор теснит. Со всех сторон летят шумные стаи, пшена не напасешься. Укрытие вывернуто наизнанку, и чем глубже забиваешься в головологово, тем обездоленнее и беззащитнее постыдная плоть. Вынужден спать, чтобы свести концы с концами. Но это не выход, в лучшем случае — вход. Лаз в расхищенную сокровищницу. Дом себя воспроизводит, но с условием: временный постоялец, ты должен пресмыкаться один. Иначе — трепетный занавес, мнимые перспективы, зеркала и сонм, сонм. Как говорится, пиши пропало.

Я использовал каждую свободную минуту (а их у меня не так много, по-настоящему свободных), чтобы навести в доме порядок, образумить слуг, расставить мебель в соответствии с планом жизни, починить канализацию, умаслить дверные петли, выбросить ненужный хлам, заделать дыры, главное — заделать дыры, через которые во внутренние покои прошмыгивают приживальщики, калики-перехожие, книгоноши, офени, прасолы, инвалиды войны, инвалиды детства. Разумеется, времени на все не хватает. Времени не хватает даже на самое необходимое. Хватишься — того нет, сего нет. Степан пьян, Лиза блядует на стороне, посуда немыта, книги в пыли, ковер в прихожей завален очередной партией проходимцев, которым кто-то донес о нашей безотказности. У меня голова шла кругом, я рвал и метал.

«От твоего усердия вреда больше, чем пользы! — пеняла Клара. — Только взгляни, что стало с лестницей. В ней недостает ступенек!»

Но ей не всегда удавалось легко отделаться.

«Может и тебе, для смеху, заняться домом?» — вскипал я.

«Ну уж нет, уволь, мне есть чем заняться, я, слава Богу, не писательница и даже не письмоводительница».

«Уела! Уела! Хотя бы распорядись насчет обеда!»

«Ладно, об этом можешь не беспокоиться. Обед тебе гарантирован».