И наступил день, когда, забрав письма, он вместо того, чтобы идти на почту, опрометью бросился домой. К счастью, жена была на работе, дочь в школе. Запустив руку в сумку, он вытянул наугад, как в лотерее, письмо, осторожно вскрыл, подержав на пару. Письмо было без обратного адреса, до востребования. Он был так взволнован своей дерзостью, что пришлось несколько раз перечитать письмо, прежде чем он понял, о чем идет речь… А когда понял, проклял день, когда в голову пришла идея коснуться чужих тайн. В слегка завуалированной форме письмо содержало приказ «убрать» некоего Попперштейна, живущего по такому-то адресу в таком-то городе. Недаром давеча приятель-сортировщик бурчал, что в наше время письма посылают только душегубы и одинокие, которым писать некому… Как быть? Письмо он не решился уничтожить, это было бы еще худшим преступлением. Аккуратно заклеил и, как положено, сдал на почте. Несколько дней старался забыть, но не мог. Он сам себя сделал невольным соучастником преступления. Жена спрашивала, почему он стонет по ночам. Но он не мог вспомнить, что ему снилось. Не видя выхода, взял отпуск и отправился на поиски неведомого Попперштейна, предупредить о грозящей опасности.

Название города — что-то среднее между Вилюйск и Усольском. Остановился в гостинице «Эмпирей». Портье, высокий сутулый старик, похожий на бельевую прищепку, выдал ему свечу и ночной горшок. «Канализация ни к черту, — сказал он сухо, теребя бакенбарды, — с электричеством плохи дела». Под доской с ключами сидела девочка в грязном клетчатом платье и, сося палец, не сводила с него глаз. Поднявшись по лестнице и пройдя длинный коридор, он сообразил, что у него нет спичек, но возвращаться, памятуя о взгляде сосущей палец девочки, не решился. Прикрыв за собой дверь, он поспешил изучить, пока совсем не стемнело, место своего ночлега. Узкая кровать на пружинах, кресло-качалка. В тумбочке книга с жизнеописанием Будды, огрызок карандаша и — его приятно проняло — несколько пустых конвертов. Он впервые останавливался в гостинице, впервые ночевал не дома и, несмотря на неудобства, чувствовал странное возбуждение оттого, что находится там, где его не должно быть. Не вскрой он чужого письма, никогда бы не узнал о существовании этого города, не лежал бы на этой кровати…

Он подошел к окну. На узкой улице под неоновой вывеской толпились мужчины и женщины, смеялись, обнимались. Запах сигарет просачивался в комнату. Если бы они знали, как тяжело у него на душе, они бы перестали смеяться и тихо разошлись! Он живо вообразил цоканье каблуков по пустынной улице мимо погашенных окон. Но когда все кончится, думал он, я буду вспоминать о прошедшем с легкой грустью, как вспоминают о том, что не выразить на словах, чем невозможно ни с кем поделиться. Каждый, даже из отряда простейших, хоть раз в жизни должен выдержать испытание, прильнув ухом к небу. Будем считать, что Бог… Утром, когда он еще лежал в постели, превратившейся в ходе беспокойных, даром что бессодержательных сновидений в груду затхлых отбросов, без стука вошла горничная, низкорослая, с опухшей щекой и сбитой набок рыжей шевелюрой, не удостоив его взглядом, поставила ведро и распахнула окно.

Он помнил адрес жертвы наизусть: ул. Сумарокова, д. 19, кв. 88.

Дом-комод в тени старых лип. Пятый этаж. На звонок никто не ответил. Пришлось без цели бродить по городу. Было скучно. Все куда-то спешили. Школьницы шли, помахивая пивными бутылками. Купил вклеенную в хлеб сосиску, присел в сквере. Из брошенного шланга текла вода. Горчица капнула на брюки. Вытерпев время, вернулся к дому, поднялся, считая ступени и сбившись со счету. И опять дверь не отозвалась.

Обошел всю округу, прочитал все афиши. Темнело. Кто-то бросил с балкона пакет с мусором. Сидел бы сейчас дома, перед телевизором! Что там поделывают без него письма, нетронутые, невинные, непроницаемые? Поздно понял, что только такие ему по душе, неведомые изнутри. Все бы отдал, чтобы… Жаль не себя, а время. Конечно, если подумать… Любую фразу можно истолковать так или иначе. Письма бессодержательны, и те, в которых… Незадача. А как было бы хорошо не верить тому, что происходит, хотя бы не верить своим глазам! Пусть сумасбродные странники отправляются за тридевять земель на поиски ключа, дающего шанс проснуться! Но как опровергнуть историю, если?..

В последний раз медленно поднялся по лестнице, вдавил звонок. Трынь-брынь, никого. Он почувствовал облегчение. Сделал все что мог, пора убираться восвояси. Лязгая, остановился лифт, вышла женщина и направилась к заветной двери.

«Попперштейн? Здесь давно не живет».

Заметив на его лице растерянность, предложила войти. Зажгла свет. Немолода, красива. Стройная фигура, высокие каблуки. Большие темные глаза, косые скулы, рот. Опустившись в кресло, закинула ногу в гладко напрягшемся чулке. На отвороте жакета переливалась брошь. Глупо улыбнулся, не зная, как начать. Женщина улыбнулась в ответ, откинулась, ожидая. Подалась вперед и помяла пальцами острый мысок туфли. Пахло пылью, плесенью и духами. Старая громоздкая мебель. Книги жались неровными рядами. Гипсовая голова кудрявого юноши печально склонялась. Женщина продолжала улыбаться, нога едва заметно покачивалась. Запинаясь, путаясь, глотая слова, повторяясь, он рассказал о том, что ему стало известно о готовящемся преступлении.

«Но как вы узнали?» — спросила она.

Он смутился. Стыдно признаться…

«Вы, наверно, голодны?»

Женщина ушла в кухню и долго не возвращалась. В темном окне отражалась ваза с цветами.

«Останешься?»

Проснувшись утром, он обнаружил, что женщина уже ушла. Чайник был еще горячим. Вдруг стало тоскливо, пусто. И зачем он здесь?.. Быстро оделся, в последний раз обошел квартиру, безжалостно подавил соблазн взять что-нибудь… На лестничной площадке из темноты появился человек, спросил: «Попперштейн?» — и, не дожидаясь ответа, выстрелил.

«Контрольный выстрел», — подумал почтальон, последняя мысль.

Солнечный день на мели, мушиный зуд, ощущение полного счастья, и надо же: получаю письмо с угрозами, что удивительно — подписано. И что удивительно вдвойне — моим именем. Еще не улеглась пыль. Почтальон-скороход, похожий на птицу, высокий, тощий, маленькая плешивая головка, длиннющий изогнутый нос, круглые глаза и — я успел заметить, когда он клал письмо на подоконник — острые желтые когти. Никогда прежде не видел его в нашем околотке. Кожаная сумка, сильно потертая, пряжка с монограммой. Положив письмо, он издал клекот и удалился, широко переставляя ходули. Проводил его глазами до опушки леса и распечатал конверт, для чего имеется у меня специальный ножичек. Подпись — Вальдемар В. Первое желание — скомкать и бросить в огонь. Второе — проснуться. Третье — рассмеяться и списать на глупый розыгрыш. Я осуществил все три. Но сожженные слова не стереть из памяти. Они напоминают о себе сомнительным, но не неприятным запахом. Пройдя долгий извилистый путь, письмо попало в цель. Я не смог уклониться. Застигнут врасплох, как мишень, притворявшаяся афишей. Ничто не вечно, даже ничто «я». Сражен. Гусеница, раздавленная узкой туфлей дуэлянта, спешащего к барьеру. Брови сошлись на переносице, губы бескровным бантиком. Секундант смотрит куда-то в сторону и вверх, прислушиваясь к свисту невидимой птицы. Не верьте тому, что я говорю от своего имени, истины приходят ко мне со стороны, иногда нагие, чаще замаскированные. Не вдаваясь в подробности. Кому-то я не нравлюсь, эка невидаль!.. Опускаю истории о том, как я становился жертвой подлости и коварства. Угрозы, к ним не привыкать.

Все эти дни я был в приподнятом настроении, радостно возбужден. Серия метко посланных эпистол, часть из которых легла на стол тестю, принесла мне кругленькую, ощутимую фибрами души сумму. Удивительно, как легко люди расстаются с нажитым добром! Не надо припугивать, тыкать носом, убеждать в наличии неопровержимых улик, достаточно намекнуть, что кое-что знаешь, и пожалуйста — на счету прирастают нули. Главное — действовать «на условиях анонимности заинтересованных сторон», и вскоре все улаживается к общему удовольствию. Чтобы стать имущим, следует отказаться от своего имени, взяв на прокат дюжину подметных. Уходить от преследования — не в этом ли смысл жизни, даже если преследует — искренне ваш, доброжелатель? Так рыбак расставляет удочки вдоль излучины и с ленцой обходит свои угодья: где-нибудь да клюнет.