Торговец улыбнулся.

— Быстро соображаешь. Они здесь никого не знают, а тащить с собой охотников из других земель — затея глупая. Им нужны местные, ну или, по крайней мере. те, кто знают горы, — он указал на карту. — Видишь, как идёт тропа? Когда мы разговорились по пути в бордель, Хасан сказал, что они ищут какой-то редкий артефакт. Мол, он находится где-то в этих горах, и они готовы потратить немалые деньги, чтобы собрать полноценную экспедицию. Артефакт, естественно, достанется им, а мы сможем поживиться всем, что найдём на своём пути. Правда, до конца все условия ещё не обговорили, но в целом пока так. Вот отсюда у меня возникает вопрос: не знаешь ли ты парочку крепких ребят, которые, если что, смогут обеспечить защиту? Дело в том, что ты единственный мой знакомый, который дважды ходил в горы, и главное — возвращался живым.

Я нахмурился, задумчиво почесал подбородок и, осознав, что терять такой шанс нельзя, ответил:

— Думаю, есть на примете парочка имён. Убедись, что нас не кинут, и экспедиция будет того стоить, а я займусь поиском подходящих ребят, и, Саид… Я уважаю твои скелеты, но что касается общего дела — больше никаких секретов!

Раздраженный больше не поведением зазнавшегося и несгибаемого крестьянина, а собственным бездействием, Бык зашёл в семейный дом и сбросил с плеч накидку. Её тут же подобрала одна из пятерых домашних служанок, которая, узнав о раннем возвращении хозяина, ждала его у дверей с чашкой горячего чая.

Он прошёл мимо, даже не посмотрев на неё, и прямиком отправился на второй этаж. Кабинет, куда нельзя было заходить без разрешения даже ему, находился дальше по коридору, где у стены постоянно дежурил один и тот же старик. Сколько себя помнил Бык, личный помощник, являющийся по совместительству главным домоправителем, всегда стоял у двери кабинета, когда в нём работал отец.

Однако даже ему, как единственному сыну и будущему наследнику семейного дела, приходилось записываться на прием и покорно ждать ответа, словно обычному уличному просителю. В этот раз Бык решил, что обойдётся без ритуалов, миновав старика, сразу подошёл к двери и занёс ладонь над ручкой. Сам же домоправитель даже не повёл бровью и держал сморщенными пальцами небольшую записную книжечку.

Всё, что оставалось сделать наследнику, — это положить ладонь на ручку, провернуть её и зайти внутрь. Просто действие, которое он выполнял множество раз, однако именно эта дверь, дверь за которой день ото дня трудился его отец, никак не поддавалась. Быку пришлось в очередной раз признать собственное поражение и записаться в книжку приёма.

Старик следовал всем протоколам, даже несмотря на факт, что в тот жаркий вечер очередь просителей была пуста. Наследник вписал своё имя, цель визита и покорно сел на стул напротив кабинета. Личный помощник постучался, зашёл внутрь, оповестил господина, что у него новый посетитель, и лишь с разрешения того позволил Быку зайти внутрь.

— Отец, я приветствую тебя, — заговорил юноша, платочком утирая пот с тучной и заплывшей шеи.

Однако отец молчал. Он сидел за широким дубовым столом и заканчивал расписывать векселя. Член гильдии травников и, по совместительству, главный казначей этой же организации редко поднимал голову в присутствии посетителей. Он предпочитал заниматься делами, заранее догадываясь, что понадобилось тому или иному человеку. Правда, зачем его потревожил собственный сын, ещё и в такое время — для него оставалось загадкой.

На столе, заваленном свитками, возле которых аккуратно стояла чернильница и песочница — небольшая шкатулка с мелким песком, которым посыпали написанный текст для скорого высыхания — лежала огромная стопка денег. Отец Быка обычно складывал их в три ровных башни, тем самым распределяя расходы вверенной ему организации.

Сам же мужчина был седоват, комплекцией практически ничем не отличался от своего сына, одновременно крупный и мощный, но прилично заплывший жиром от сидячей, домашней работы. На лице уже появились первые старческие морщины, белки постепенно приобретали желтоватый оттенок, а густые брови мочалкой придавали ему ещё более задумчивый вид. Единственное, что никак не вписывалось в общий антураж его внешности, — это влажная розовая кожа, которую практически невозможно было сохранить в условиях сухости пустыни.

Бык выждал длинную паузу и, сложив ладонь и кулак в приветственном жесте, поклонился. Лишь после этого особо важного аспекта начала любого разговора отец перестал выводить иероглифы, взял щепотку мелкого песка и посыпал на свежие чернила.

— Говори зачем пришёл, — произнёс он больше требовательно, не желая тратить времени впустую.

— Я пришёл за советом, отец, — стыдливо признался Бык, выпрямившись по стойке смирно. — Речь идёт об одном должнике, с которым у меня не получается справиться.

Мужчина свернул свиток, капнул разогретый красный воск и, поставив гильдейскую печать, убрал письменные принадлежности в стол. — Этот человек отказывается платить?

— Он… он… — Бык пытался как можно тщательнее подобрать слова, чтобы не выдать собственной беспомощности и, конечно же, дурости и неуверенно продолжил. — Он отказывается платить сверх того, что уже должен казне.

Вдруг мужчина замер, положил ладони на дубовый стол и медленно поднял голову. Если бы не его мочалистые брови, которые придавали ему ещё более зловещий вид, Бык бы подумал, что отец собирался прочитать лекцию, но вместо этого он спокойным голосом спросил:

— Для чего существуют овцы?

Бык опешил.

— Я… Я не понимаю твоего вопроса, отец.

— Я знаю, что не понимаешь, именно поэтому я тебя и спрашиваю. Для чего существуют овцы?

Наследник поморщился.

— Чтобы приносить шерсть?

Судя по взгляду, этот ответ его не устроил. Мужчина откинулся в кресле, забил табак в курительную трубку и, поднеся огниво, сладко закурил.

— Овцы существуют для того, чтобы их стригли, — наконец произнёс он после повисшей в воздухе паузы. — Всю свою жизнь они едят, спят и существуют для того, чтобы в один день пришёл человек и лишил их бремени шерсти. Если этого не сделать, она будет накапливаться, сбиваться в комочки и рано или поздно станет обузой для хозяина. Овцы не знают, что им делать с шерстью. Именно поэтому, рано или поздно, они сами придут к человеку и блеющим голоском будут молить, чтобы их избавили от непосильной обузы. Так происходило сотни лет и так будет происходить ещё столько же. Люди сами несут тебе деньги, а ты… ты не можешь справиться с одной паршивой овцой, которая отказывается быть стриженой?

— Могу! — резко выпалил Бык, ощутив свою полную беспомощность. — Я, скорее, пришёл за советом, чтобы узнать, насколько далеко мне позволено заходить.

Мужчина выдохнул едкий дым, промочил горло собственной слюной и поинтересовался:

— Скажи мне, зачем я поставил тебя на должность имперского сборщика? Чтобы ты гадал, насколько тебе далеко позволено заходить? Насколько далеко позволено заходить пастуху, когда он имеет дело с паршивой овцой? Со своей собственностью?

— Но закон запрещает мне…

— Закон — не камень, закон — вода. И до тех пор, пока ты этого не поймёшь, о членстве в гильдии можешь даже не помышлять. Знаешь, я уже начинаю жалеть, что посадил тебя на эту должность. Твоя задача постоянно подносить деньги, не важно сколько, не важно откуда, но они должны постоянно прибывать. Значок имперского сборщика тебе дали не просто так, так что вертись как умеешь, а ежели не сможешь… Ну что ж…

— Смогу! — вновь выпалил Бык, понимая, что только что упал в глазах собственного отца.

Он кивнул, откинулся на спинку кресла и задумчиво спросил:

— Твоя проблема… Она семейного характера или личного?

Бык замолчал, принял единственно верное решение и ответил: