Я собрал фрагменты мха со стола и уже повернулся к полке, когда взгляд зацепился за горшок в углу.

Стоял он там давно – с того дня, как разбирал запасы Наро, заселяясь в дом. Толстостенный, приземистый, с обколотым краем и жирным налётом на внутренней стенке, следы от какого‑то старого состава – то ли мази, то ли жировой основы. Тогда я отодвинул его как пустую тару и забыл.

Сейчас снял горшок с полки и поднёс к свету.

Налёт на стенке изменился.

Серо‑зелёные пятна расползлись от дна к краю, покрыв внутреннюю поверхность тонким бархатистым слоем. Плесень. Пушистая, мучнистая, с концентрическими кольцами роста, как крохотные мишени, нарисованные кистью. Каждое кольцо чуть отличалось оттенком: центр тёмный, края светлые, почти белые.

Я повернул горшок и понюхал.

Грибной запах – не гнилостный, не кислый, а довольно чистый, земляной, как свежие шампиньоны, вскрытые ножом. В этом доме, где всё пропиталось запахом трав, дыма и камня, этот аромат выделялся.

Наро не мыл этот горшок.

Наро, который драил каменные ступки до блеска, который хранил каждую склянку чистой и сухой, оставил жирный горшок немытым. На полке, в тени, при комнатной температуре. Идеальные условия для роста грибковой культуры.

Случайность? Старческая забывчивость?

Нет. Этот старик ничего не забывал.

– Лекарь? – Горт заметил, что я застыл с горшком в руках. – Чего там?

Я поставил горшок на стол, рядом с остатками мха. Плесень мягко светилась в полумраке или мне показалось, что светилась; голубой отсвет кристалла в окне мог играть такие шутки.

– Горт, видишь этот налёт?

Он наклонился и скривился.

– Плесень. Выкинуть?

– Не трогай. И запомни: этот горшок стоит здесь не случайно – Наро его оставил специально.

Горт посмотрел на меня, потом на горшок, потом снова на меня.

– Откуда знаешь, что специально?

– Потому что всё остальное в этом доме вымыто – каждая миска, каждая ступка. А эту он оставил грязной. Зачем?

Парень пожал плечами.

– Может, не успел? Помер же…

– За месяц до смерти он выскоблил печь и переложил все таблички по порядку. Человек, который готовился умереть и приводил дела в порядок, не забыл бы помыть горшок. Он хотел, чтобы эта плесень выросла.

Горт притих. Уставился на зелёный бархат внутри горшка, как на существо, которое может укусить.

– И зачем ему?

– Пока не знаю. Но плесень – это грибок. А грибки умеют то, чего не умеют травы – они разлагают, фильтруют, подавляют других. В моём… – я осёкся. – В одной книге, которую я читал давно, описывалось вещество, которое плесень выделяет для защиты от бактерий – оно убивает заразу, не убивая человека.

Горт не понял ни слова, но по глазам было видно: запомнил.

– Так это лекарство?

– Может быть. А может быть, просто заплесневелый горшок. Я не знаю, какой это вид, что он делает и как его использовать. На это уйдут дни, может, недели. Но трогать его нельзя, пока не разберусь. Договорились?

– Ага. Не трогать.

Он записал на коре: «Гршк. Плснь. Не тргть!!!»

Три восклицательных знака. Хороший знак.

Поставил горшок обратно на полку, в тень, подальше от окна. Плесень любит стабильность – ни жара, ни холода, ни сквозняка. Пусть растёт.

Когда Горт ушёл, я ещё долго стоял у полки, разглядывая серо‑зелёные кольца.

Пенициллин.

Слово, которое не мог произнести вслух, потому что здесь его не существовало, и ещё потому, что между «это похоже на плесень, из которой делают антибиотик» и «это антибиотик» – пропасть размером в лабораторию, микроскоп, годы экспериментов и сотню неудачных попыток. У меня нет ничего из этого – только горшок, нос и пальцы.

Но Наро оставил его не случайно – старик что‑то знал или подозревал, а может просто наблюдал за тем, как грибок ведёт себя на жировой основе, и записал результат на какой‑нибудь табличке, которую я ещё не расшифровал.

Тридцать одна из пятидесяти. Девятнадцать табличек непрочитанных.

Ответ может быть в любой из них.

…

Кристаллы в кронах тускнели. Свет сползал с голубого к серому, и тени удлинялись, сшивая дома в единую тёмную полосу. Вечер в Пепельном Корне наступал быстро – здесь, в Подлеске, солнце не садилось за горизонт, а просто гасло, как угли в очаге, которые забыли раздуть.

Я сидел у грядки, привалившись спиной к фундаменту. Камень между лопаток шершавый, холодный – привычное ощущение, как рукоять ножа, которую знаешь наощупь. Ладони в грунте, пальцы зарылись в рыхлую землю до вторых фаланг. Глаза закрыты.

Контур замкнулся сразу – без паузы, без «прогрева», без той секундной задержки, которая раньше отделяла прикосновение от потока.

Земля. Пальцы. Запястья. Предплечья. Локти.

В этот раз я попробовал новое.

Когда тепло проходило через сплетение, задержал его – не остановил, а сжал, уплотнил, как если бы стиснул горсть воды в кулаке. Сплетение отозвалось давлением. Водоворот закрутился плотнее. Витки сблизились, и ток внутри каждого витка ускорился.

Пульс замедлился. Чувствовал его в висках, в горле, в кончиках пальцев: шестьдесят четыре удара, шестьдесят два, шестьдесят. Тело входило в режим, которого раньше не существовало – глубокий покой при активном потоке.

Пятнадцать минут. Я их не отсчитывал, просто чувствовал. Внутренние часы стали точнее с тех пор, как контур начал работать. Время медитации ощущалось не секундами, а оборотами потока, и пятнадцать минут – это примерно двести двадцать полных циклов.

Вынул руки из грунта.

Нить не порвалась.

Контур остался. Инерция потока, запасённая в уплотнённом сплетении, держала цикл. Руки – плечи – грудь – руки. Круг без внешнего источника. Тепло слабело, как затухающий маятник, но держалось.

Минута. Полторы. Две. Я считал дыхание – ровное, неглубокое, стараясь не мешать. Два тридцать. Два сорок пять. Два пятьдесят. Поток истончился до нити, и нить вибрировала, готовая оборваться. Три минуты. Три ноль одна.

Щелчок. Нить лопнула. Тепло рассеялось, как пар изо рта на морозе.

│Автономность: 3 мин. 01 сек. Порог 1‑го Круга Крови: 14 %.│

Два процента прироста. Если бы темп оставался линейным, то пятьдесят дней до полного порога, но он не останется линейным. Первые проценты даются легко, последние уже через кровь. Каждый последующий шаг будет тяжелее предыдущего, как подъём в гору, где уклон растёт с каждым метром. Реалистично: три‑четыре месяца.

Я открыл глаза.

У калитки стоял Аскер.

Без приветствия, без кашля, без «не помешаю». Руки скрещены на груди. Сколько он тут стоит? Минуту? Пять? Не слышал его шагов. Либо он пришёл тихо, либо я ушёл слишком глубоко.

– Лекарь.

– Аскер.

Он вошёл во двор, остановился в двух шагах от грядки. Посмотрел на мои руки в земле по запястья и ничего не спросил – либо знал, чем я занимаюсь, либо решил, что грядки – моё дело.

– Я закрыл ручей, – сказал он. – Сегодня утром, после твоего обхода. Поставил Дрена у развилки, велел никого не пускать за знаки. Колодец – единственный источник. Воды хватает, глубина позволяет, но если Мор доберётся и до колодца, то нам конец.

Он помолчал, потом добавил:

– Ты говорил, колодец глубокий – до подземного ручья, и Жила его не касается. Ты уверен?

– Настолько, насколько можно быть уверенным по записям человека, который умер, – сказал я. – Наро проверял четырнадцать лет назад, во время первой вспышки. Колодец питается другим водоносным слоем, глубже, чем Жила. Вода оттуда не соприкасается с корнями деревьев, а Мор идёт через корни. Поверхностный ручей опасен. Колодец, думаю, нет.

– «Нет» – или «скорее нет»?

– «Скорее нет». Абсолютных гарантий в этом мире не бывает, Аскер. Жилы могут сместиться, водоносный слой может измениться. Но по всему, что я знаю, что колодец чист и останется чистым.

Он кивнул. Аскер не искал утешений – он собирал данные, как Руфин собирал монеты: каждый факт в отдельный кошелёк, каждое «скорее нет» в графу рисков.