Тишина повисла между нами.

– Из Развилки никто не пришёл, – сказал Аскер негромко.

Я поднял голову.

– Совсем?

– Четвёртый день после каравана. Руфин прошёл через них по дороге сюда. Пять дней, но оттуда ни торговца, ни гонца, ни охотника. Тропа между нами и Развилкой – два дня хода. Обычно кто‑нибудь да забредёт, поменять соль на шкуры, поболтать у костра, спросить, не видали ли дичь южнее. Всегда кто‑то ходил, а сейчас тихо…

Он не сказал «слишком тихо» – не стал нагнетать. Просто произнёс факт и замолчал, давая мне пространство.

– Руфин говорил, что пять дней назад трое лежали с лихорадкой, – сказал я.

– Помню.

– Если это Мор, а не просто лихорадка, то пять дней – это уже третий‑четвёртый день болезни. Наро писал: на пятый – остановка сердца. Если самые тяжёлые умерли, а остальные слегли, то гонцов просто некому послать.

Аскер стоял неподвижно. Только пальцы, скрещённые на груди, чуть сжались.

– А если не умерли?

– Тогда оклемаются через неделю и придут сами, но не рассчитывал бы на это.

– Я и не рассчитываю, – он разомкнул руки, опустил их. – Рассчитываю на худшее, потому и пришёл.

Он посмотрел мне в глаза.

– Лекарь. Если Мор дойдёт до нас… Ты справишься?

Вопрос, на который честный ответ – «нет».

– Я не знаю, – сказал ему. – Наро не смог. Он лечил пятнадцать лет, знал каждую траву в этом лесу и записал на табличке: «У Мора нет лекарства, есть только расстояние».

Аскер не дрогнул ни мускулом – принял удар, как стену.

– А бежать нам некуда, – произнёс он буднично, как если бы говорил о погоде. – Восток закрыт тварью. Юг – Расщелина, где нас не ждут. Запад – шесть дней до Узла, через лес, с детьми и стариками – половина не дойдёт.

– Я знаю.

– Значит, либо Мор не дойдёт, либо ты найдёшь то, чего Наро не нашёл. Третьего нет.

Он развернулся. Сделал шаг к калитке, остановился.

– Я не пришёл тебя пугать, Лекарь – пришёл убедиться, что ты не побежишь первым. Потому что, если ты уйдёшь, некому будет даже воду проверять.

Он ушёл. Лысая голова мелькнула в проёме между домами и исчезла.

Я сидел у грядки и смотрел на темнеющую деревню.

«Не побежишь первым»

Вот зачем он приходил. Не за информацией о колодце, ведь он мог спросить утром, при свидетелях, в рабочем порядке. Не за прогнозом по Мору, ибо он сам прогнозирует не хуже. Он пришёл вечером, один, без свиты, чтобы посмотреть мне в глаза и понять: этот мальчишка останется или нет?

И я дал ему ответ. Не словами, а тем, что сидел на грядке с руками в земле. Тем, что учил Горта срезать мох. Тем, что ходил к ручью с копьём, которое не умею держать. Тем, что варил лекарства из домашнего листа и записывал рецепты на черепках.

Человек, который собирается бежать, не сажает грядки.

Я встал, отряхнул колени. Зашёл в дом и зажёг лучину.

На полке, в тени, стоял горшок с плесенью. Серо‑зелёный бархат мягко темнел в неверном свете.

У Мора нет лекарства. Наро не нашёл.

Но Наро не знал, что такое пенициллин, а я знал. Пусть только название, пусть только принцип, пусть между знанием и результатом – месяцы слепого тыка. Но направление есть. Грибок, который убивает заразу, не убивая человека. Антибиотик – оружие, которого в этом мире ещё не существует.

Я достал чистый черепок и обмакнул палочку в сажу.

«Плесень. Горшок Наро. Жировая среда. Грибной запах, без гнили. Кольца роста концентрические. Гипотеза: антибактериальные свойства? Проверить: 1) вырастить отдельную культуру, 2) протестировать на органике (гниющее мясо?), 3) искать упоминания у Наро (табл. 35–50)»

Седьмой черепок встал на полку рядом с шестым.

Черепки я прокалил ещё до рассвета – три штуки плоских, широких, с обколотыми краями. Выбрал самые ровные из мусорной кучи за домом Кирены, отмыл песком, уложил на угли очага и держал, пока глина не побелела. Щипцами вытащил, положил на чистую кожу. Руки слегка обжёг, и подушечки пальцев пошли волдырями, но я даже не дёрнулся.

Стерилизация – слово, которого здесь не существует. Привычка, въевшаяся в мышечную память сильнее, чем имя.

Когда черепки остыли, я расставил их в ряд у окна. Кристалл в кроне за стеклом горел ровным голубым, и свет ложился на стол косой полосой, выхватывая из полумрака банки, ступку, нож.

Первый черепок. Олений жир – ложку тонким слоем, по всей поверхности. Жир застыл мутноватой плёнкой, ровной, без пузырей. Та же среда, в которой плесень Наро жила с самого начала.

Второй черепок. Мясо Прыгуна, оставленное с вечера на подоконнике. Кусок размером с ноготь большого пальца, уже потемневший по краям. Запах слабый, но я его чуял – кисловатая нотка разложения, которую здоровый нос поймает за сутки до того, как начнёт вонять по‑настоящему. Положил мясо в центр черепка. Рядом, на отдельной щепке, ещё один такой же кусок – контроль. Без плесени, просто гниющее мясо, для сравнения.

Третий черепок. Фрагмент Кровяного Мха – живой, снятый утром с грядки. Влажный, пружинистый, пахнущий землёй. Уложил аккуратно, ризоидами вниз.

Теперь главное.

Я взял нож. Лезвие прокалил в пламени лучины, подержал пять секунд, пока металл не зарделся. Подождал, пока остынет до терпимого, и подошёл к полке.

Горшок Наро стоял в тени, накрытый тряпицей. Снял её и заглянул внутрь. Серо‑зелёный бархат плесени разросся за эти дни, кольца стали чётче, центр потемнел. Запах грибной, чистый.

Кончиком ножа я поддел краешек колонии – крохотный комочек, меньше горошины. Разделил на три части, каждая не больше просяного зерна.

Первую на жир.

Вторую на мясо, вплотную к потемневшему краю.

Третью на мох.

Накрыл каждый черепок перевёрнутой миской. Глина к глине, края неплотно, чтобы воздух проходил, но пыль и мухи нет.

Флеминг – имя всплыло само, как пузырь со дна. Александр Флеминг, сентябрь двадцать восьмого, забытая чашка Петри, стафилококк, который не вырос рядом с плесенью. Случайность, перевернувшая медицину. Здесь нет стафилококка в том смысле, который я помню, но гниение – это бактерии. Универсальный враг, одинаковый в любом мире. Если через три дня мясо рядом с грибком будет выглядеть лучше, чем контрольный кусок без него, то значит, плесень что‑то выделяет.

Если нет, значит, горшок старика алхимика – просто горшок.

Дверь скрипнула. Горт протиснулся боком, на ходу дожёвывая лепёшку. Крошки сыпались на рубаху.

– Я тут, Лекарь. Чё делать?

– Подойди. Смотри.

Он подошёл к столу, наклонился над черепками. Жевать перестал.

– Это чё, плесень та самая? Которую трогать нельзя?

– Она. Я перенёс кусочки на три разные основы – жир, мясо, мох. Теперь ждём три дня.

– А чего ждём‑то?

Я сел на табурет, указал ему на второй.

– Знаешь, как мох останавливает кровь?

– Ну прижимаешь и не течёт.

– Он не просто прижимает – он выделяет вещество, от которого кровь сворачивается быстрее. Мох работает снаружи. А этот грибок, – я кивнул на накрытые черепки, – может, работает против заразы внутри.

Горт уставился на миски, как на ядовитых змей.

– Это как стража у ворот. Мох – некий часовой на стене, не пускает кровь наружу. А плесень – часовой внутри, не пускает заразу вглубь. Убивает её, пока та маленькая.

– А ежели не убивает?

– Тогда мясо сгниёт одинаково и под миской, и без. И мы будем знать, что это обычная плесень, не лекарство.

Горт помолчал, потом достал кору и огрызок угля.

– Записать чего?

– Запиши: «Не трогать. Не открывать. Ждать три дня. Смотреть только на четвёртый день». И поставь дату.

Уголь заскрипел. Горт писал медленно, высунув язык. «Не тргть. Не вкрыть. Ждть 3 дня. Глдть 4й». Дату вывел отдельно, крупно.

– Ещё, – сказал я. – Запиши: «Стржа внтри. Плснь = мч для крви».

Он записал и поднял голову.