Бран ждал у ворот.

Он упирался плечом в левый столб, как будто без этой точки опоры свалился бы на месте. Факел торчал из-за пояса, обмотанный на конце промасленной тряпкой. Широкий нож висел в петле справа, а в левой руке он сжимал какую-то железку, которую я опознал не сразу — садовая лопатка: короткое лезвие, сточенное до половины, деревянная ручка, почерневшая от пота. Скорее скребок, чем инструмент для посадки, но копать сойдёт.

Горт стоял рядом. Плечи подтянуты к ушам, кулаки сжаты, подбородок вздёрнут. Поза человека, который уже принял решение и готовится его защищать.

— Я с вами пойду.

— Нет.

— Я быстро бегаю. Быстрее тебя.

— Не сомневаюсь, но ты нужен матери.

— Батька же идёт! Кто ж с ней будет-то?

— Ты.

Мальчик дёрнулся, будто его ткнули палкой. Посмотрел на отца. Бран не обернулся, не кивнул, не подал знака. Просто стоял и смотрел на тропу за частоколом.

— Горт, — я присел на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне. — Послушай. Мне нужно, чтобы ты делал то же, что и раньше — мокрая тряпка на лоб, менять каждый раз, как высохнет. Если дыхание остановится, считаешь до пяти. Если за пять ударов не задышит сама, то переворачиваешь на бок и давишь ладонью под рёбра. Покажи.

Он показал. Ладонь легла правильно, между нижним ребром и бедром. Нажим слабоват, но для двенадцатилетнего сойдёт.

— Сильнее.

Он сжал зубы и надавил.

— Вот так три раза, потом ждёшь. Если задышала, переворачиваешь обратно и кладёшь тряпку.

— А ежели…

— Справишься. Бегом.

Горт стоял ещё секунду, потом развернулся и побежал вниз по тропе, к хижине. Босые пятки мелькнули в сумеречном свечении и пропали.

Я выпрямился.

Бран наконец отлепился от столба и повернулся ко мне. Лицо у него рубленое, тяжёлое, с глубокими складками от носа к подбородку. Глаза тёмные, запавшие.

— Куда идём, знаю, — он сказал ровно, без вопросительной интонации. — Ручей. Южный берег. Там её укусило.

— Между плоскими камнями растёт трава — Жнечья Полынь. Мне нужен целый корень, с землёй вокруг — не стряхивать, не обрезать. Выкопать ком, обернуть в мокрую тряпку, положить в горшок.

— Понял.

— Может быть мёртвая — Жнецы ушли, а Полынь без них сохнет. Будем искать живую.

Бран посмотрел на тропу. Свет кристаллов угасал, переходя из зелёного в мутно-серебристый, как разведённое молоко.

— А ежели не найдём?

Тишина повисла между нами, как тяжёлая мокрая ткань. Я не ответил, а он не переспросил. Через три удара сердца Бран шагнул за частокол, и я двинулся следом.

Факел мы не зажигали — глаза привыкали к сумеркам, и серебристый свет кристаллов, тусклый, почти призрачный, давал достаточно, чтобы видеть тропу под ногами.

Мужчина шёл впереди.

Он двигался совсем не так, как Варган. Утром, когда мы с охотником выходили к ручью, каждый шаг Варгана был выверен, как удар кисти по холсту. Он обтекал корни, проскальзывал между стволами, и лес расступался перед ним, будто узнавая своего. Хищник среди хищников.

Бран ломал лес.

Не грубо, а так, как ломает землю плуг. Тяжёлые ноги в разношенных башмаках впечатывались в мох с хрустом. Низко свисающую ветку он не обходил, а отводил рукой и придерживал, пока я не проходил следом. На мокром корне, где утром чуть не поскользнулся, Бран наступил серединой стопы, перенёс вес и пошёл дальше без заминки. Знание, вбитое в ноги тысячами таких переходов.

Ноль культивации — ни грамма давления, ни капли ауры. Для любого зверя он ещё более лёгкая добыча, чем я. Но Бран знал этот лес так, как анестезиолог знает своё оборудование: какой тумблер нажать, какой поворот не пропустить, где пол скользкий.

Мы не разговаривали. Первые пять минут шли молча, и это молчание было рабочим, сосредоточенным. Бран иногда поворачивал голову влево, прислушиваясь. Один раз остановился на полушаге, вскинул руку. Я замер. Он простоял так секунд десять, потом опустил руку и двинулся дальше.

— Чего было? — спросил я тихо.

— Ничего. Показалось.

Через минуту он добавил, не оборачиваясь:

— Тут обычно сверчки трещат, всегда трещали. Третий день тишина.

Я запомнил. Сверчки ушли, Жнецы ушли, Мелкая дичь ушла. Южная тропа пустела снизу вверх, от насекомых до паразитов. Пищевая цепочка разрушалась звено за звеном.

Свет продолжал меркнуть. Серебристое свечение кристаллов в коре деревьев перешло в голубоватый оттенок, едва различимый, как тлеющий уголь на исходе ночи, только наоборот. Ночь в Подлеске не наступала резко, а наползала, как вода в низину, заполняя сперва впадины между корнями, потом тропу, потом воздух.

Бран вдруг свернул правее. Я уже открыл рот, чтобы сказать, что утром мы шли прямо, но увидел, как он перешагнул через чёрную полосу на земле — гнилое бревно, покрытое фосфоресцирующим грибком.

— Тут весной топь. Дно не просохло ещё. Пройдём краем.

Обход занял лишнюю минуту, но мы вышли к знакомому повороту с сухой стороны. Варган утром провёл нас напрямик, потому что его это не волновало. Бран знал, что его башмаки провалятся по щиколотку.

Другой тип опыта — не боевой, а бытовой. Он знал, где мох выдержит вес, где камень покрыт слизью, где в дождь собирается лужа, которая не просыхает до лета.

Для того, что нам предстояло, это было полезнее любого навыка убийства.

Запах ручья я уловил раньше, чем услышал воду — сырость, минеральная, с привкусом железа. Ручей в Подлеске пах не свежестью, а подвалом, в котором прорвало трубу.

Бран замедлил шаг.

— Пришли почти. За тем стволом. Перед поворотом склон, глина мокрая. Ступай за мной, след в след.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.

Склон действительно был скверный. Глина чавкала под подошвами, ноги ехали, и я дважды хватался за ветки, чтобы удержаться. Бран шёл уверенно, выбирая участки, где глину пробивали корни. Через минуту деревья расступились, и мы вышли к воде.

Ручей ночью выглядел иначе.

Утром он казался спокойным, почти домашним, узкая полоса воды между замшелыми берегами. Сейчас вода стала чёрной, густой, как расплавленный дёготь, а серебристый свет кристаллов ложился на поверхность рваными пятнами, отчего казалось, что ручей дышит. Камни на южном берегу проступали из темноты тёмными горбами, а между ними — щели, забитые наносным грунтом.

— Зажигай, — сказал я.

Бран достал факел, вытащил из кармана два кремня и чиркнул. С третьего раза жир на тряпке схватился, поплыл мутным оранжевым огнём, который заколыхался и выпрямился. Свет ударил по глазам. Я прищурился, переждал, потом открыл глаза шире.

Южный берег развернулся перед нами: россыпь плоских камней, белёсых от извести, вросших в глинистую почву. Между камнями — узкие полоски земли, тёмной, влажной, с остатками растительности.

Я перешёл ручей. Воды было по щиколотку — холодной, обжигающей, с песчаным дном, которое поехало под ногой. Бран перешёл следом, держа факел высоко.

— Свети вот так, — показал угол наклона. — По камням, между ними. Мне нужно видеть, что в щелях.

Он наклонил факел. Оранжевый свет заскользил по влажной земле.

Первый куст я нашёл через тридцать секунд. Сухой стебель торчал из щели между двумя плоскими камнями, серый и ломкий. Коснулся его кончиками пальцев — стебель хрустнул и осыпался трухой.

Мёртвый. Неделю или две.

Двинулся дальше. На коленях, вдоль камней, ощупывая каждую щель. Второй куст такой же — стебель рассыпался в пальцах, оставив горстку серых волокон. Третий даже хуже: от него осталось только пятно на земле, тёмный контур, где корень сгнил в труху.

Наро был прав — без Жнецов Полынь умирает.

Четвёртый. Пятый. Шестой. Каждый раз я нагибался, трогал, чувствовал хруст под пальцами, вставал и полз дальше. Колени промокли. Холод от мокрых камней проникал через штаны и забирался вверх, к бёдрам. Руки покрылись глиной.

Бран двигался за мной с факелом и молчал. Только дышал ровно, размеренно, и этот звук был единственным, что я слышал, кроме журчания воды. Он не спрашивал, не торопил, не предлагал помощь. Держал свет — делал своё дело.