Он не злодей, а староста. И думает, как староста: не о сегодняшнем дне, а о том, что будет через год.

– Статус принимаю, – сказал я. – Доля – по рукам. Рецепты, увы, но нет.

Аскер не дрогнул – ни один мускул на лице. Только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались на мгновение, потом расслабились.

– Почему?

– Потому что рецепт без навыка – пустая бумажка. Я могу записать пропорции мази до последней крупинки, но если человек, который будет по ним работать, не знает, как определить свежесть Мха, как отличить правильную температуру от перегрева, как понять, что уголь в фильтре отработал, то он сварит отраву и кто‑нибудь умрёт.

Староста слушал молча.

– Я обучу помощника. Горт уже знает основы – он умеет отмерять дозу, менять повязку, готовить угольный фильтр. Через полгода он сможет варить простые настои сам. Если со мной что‑то случится, то он продолжит. Живой носитель знаний надёжнее любого черепка.

Староста долго смотрел на меня.

– Горт мальчишка – ему четырнадцать.

– Тарек тоже мальчишка – ему четырнадцать. И он убил Трёхпалую копьём в глаз. Здесь быстро взрослеют, Аскер. Ты это знаешь лучше меня.

Тишина. Кирена перестала скрипеть колодцем. Где‑то в загоне фыркнул олень каравана.

– Ладно, – сказал Аскер. Встал, отряхнул колени. – Горт так Горт. Но учи его хорошо, Лекарь. Чтобы, если что, деревня не в канаву.

– Буду.

Он кивнул и пошёл к своему дому. Шаги ровные, размеренные. На полпути остановился, обернулся.

– Руфин сказал мне то же, что и тебе, про Развилку и Излом. Кровь комками, синие пальцы. Думаешь, Мор?

– Не знаю. Похоже.

– До нас дойдёт?

– Если по воде, то может.

Аскер постоял секунду, потом кивнул и ушёл.

Я остался на крыльце. Ночной воздух пах хвоей, дымом и чем‑то кислым – разложение туши Трёхпалой дотягивалось даже сюда, когда ветер дул с востока.

Двадцать три Капли лежали в кожаном мешочке на столе – первые деньги, первая продажа. Деревня покрыла долг и даже вышла в плюс. Ненамного, но направление правильное. Ещё два‑три визита каравана, десять горшков мази по десять Капель и Пепельный Корень перестанет тонуть.

Но Аскер не случайно спросил напоследок. Он считает не только Капли – он считает угрозы. И сейчас, шагая к своему дому, он прикидывает: если Мор дойдёт до Корня, то что делать? Закрыть ворота? Карантин? А чем лечить, если заболеют? Мальчишка‑лекарь справится?

К сожалению, мальчишка‑лекарь не знал ответа.

…

Ночью, когда деревня затихла, я сел за стол и достал тридцать четвёртую табличку Наро.

Камень тяжёлый, шероховатый, с обколотым левым углом. Почерк Наро обычно крупный, чёткий, вдавленный в камень уверенной рукой, здесь же выглядел иначе – буквы мельче, теснее, строки сползают вниз, будто рука торопилась, а может, дрожала.

Я читал медленно. Лингвистика Наро – пятьдесят шесть процентов, и каждая табличка давалась боем. Символы, которые выучил, смешивались с незнакомыми, и приходилось угадывать по контексту, как ребёнок, который читает взрослую книгу, понимая три слова из пяти.

Первые строки – перечень трав. Знакомые названия: Кровяной Мох, Горький Лист, что‑то похожее на «корень белого камня». Рядом с каждым – цифры. Дозы? Пропорции? Не разобрать.

Дальше слова, от которых мне стало холодно.

«Мор был здесь четырнадцать зим назад. Забрал девятерых: старуху Лиссу, Тогана‑охотника, его жену, близнецов из дома у ворот…»

Имена. Девять имён. Наро перечислял мёртвых.

«Я варил всё, что знал. Настой Мха не помогает. Горький Лист лишь замедляет, но не останавливает. Кровь густеет, собирается в комки под кожей, суставы отекают, пальцы синеют. На третий день – кашель с кровью. На пятый – остановка сердца.»

Я перечитал. Клиническая картина: ДВС‑синдром. Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание. Кровь сворачивается прямо в сосудах, образуя микротромбы. Пальцы синеют, значит, ишемия. Суставы отекают, похоже на микрокровоизлияние. Кашель с кровью может быть лёгочным тромбом. Остановка сердца здесь в роли закономерного финала.

В моём мире это лечилось антикоагулянтами, гепарином, переливанием плазмы. Здесь – ничем.

Дальше почерк стал ещё мельче.

«Мор не приходит сам – его несёт вода.»

Я остановился. Прочитал строку ещё раз.

«Его несёт вода. Жила внизу больна. Кровь земли густеет так же, как кровь человека. Я проверял колодец, там чисто. Колодец глубокий, до подземного ручья, Жила его не касается. Но восточный ручей – уже другое дело. Он поверхностный, корни деревьев пьют из него, а корни тянутся к Жиле. Если жила больна, то дрянь просачивается через корни в грунт, из грунта в ручей.»

Я вспомнил, как три дня назад стоял на берегу восточного ручья, наполнял фляги, пил воду. Как прижимал ладони к земле и чувствовал пульсацию корней – здоровых, живых, связанных в единую сеть.

Вода была чистой. Корни здоровые.

Последние строки:

«В прошлый раз ручей потемнел за неделю до первых случаев. Вода стала рыжей, с привкусом железа. Мелкая живность перестала ходить на водопой, словно чуяла. Если потемнеет снова, нужно бежать – не лечить, а бежать. У Мора нет лекарства, есть только расстояние.»

Я положил табличку на стол. Тяжёлый камень стукнул о дерево.

«Бежать. У Мора нет лекарства.»

Слова мёртвого человека. Наро написал их за годы до собственной смерти, после первой эпидемии. И когда Мор пришёл во второй раз, он уже не смог бежать. Ему было далеко за шестьдесят, больное тело не выдержало. Он варил, лечил, делал всё, что знал, и умер вместе с шестнадцатью другими.

Бежать.

А если бежать некуда?

Трёхпалая перекрыла восточный лес. Детёныш бродит у оврага. Южная тропа ведёт к Тёмной Расщелине, с которой у Корня спор за охотничьи угодья. На западе шесть дней до Каменного Узла, через территорию, кишащую хищниками.

Бежать некуда.

Я взял чистый черепок. Обмакнул палочку в сажу.

«Мор. Источник: Кровяная Жила (больная). Путь: корни – грунт – ручей. Индикатор: вода рыжеет за 7 дней до первых случаев. Мелкая дичь уходит от водопоя. Проверять ручей каждое утро. Колодец безопасен (глубокий водоносный слой)»

Шестой черепок встал на полку рядом с остальными.

Я вышел на крыльцо.

Деревня спала – ни огонька, ни звука. Только лес за частоколом дышал своим медленным, равнодушным дыханием.

Где‑то на востоке, в двух днях пути, люди кашляли кровью и умирали. Где‑то под землёй, в невидимых Жилах, текла субстанция, которая могла быть здоровой или больной. Восточный ручей, из которого деревня брала воду, питался теми же корнями, что тянулись к этим Жилам.

Вода была чистой три дня назад чистой.

Я посмотрел в сторону восточных ворот.

Завтра нужно проверить снова.

Копьё лежало в руке неудобно.

Я перехватил его ближе к середине древка, но баланс всё равно уехал, остриё перетягивало, кисть уставала через минуту. Варган таскал эту штуку одной рукой и не замечал. Тарек метал её на двадцать шагов и попадал в ствол. Я волочил её, как палку для ходьбы, и единственное, на что годился в бою, так это ткнуть куда‑нибудь вперёд и надеяться, что промахнусь мимо собственных ног.

Но ворота за частоколом – это лес. А лес – это территория, где подросток без оружия живёт ровно столько, сколько нужно ближайшему хищнику, чтобы добраться до его горла.

Горт стоял у створки, одной рукой придерживая засов.

– Я быстро, – сказал ему. – До ручья и назад. Если через полчаса не вернусь, то закрывай и зови Тарека.

– А чё сразу Тарека не позвать?

– Он на вышке. Оттуда видно тропу на юг, и если детёныш полезет к загону, Тарек заметит первым. Мне на ручей, всего пять минут ходьбы – справлюсь.

Парень посмотрел на копьё в моих руках, потом на меня. Пускай он и промолчал, но по лицу читалось: «Справишься, как же».