– Значится так, – Аскер провёл пальцем черту по чёрной коре, разделив камни на две кучки. – Это мы жрём. Это у нас остаётся. Если ворота не открывать и сидеть на заднице ровно, хватит на двадцать дней. Если затянуть пояса до рёбер, то на все двадцать пять.

Кирена стояла, скрестив руки на груди. Рукава закатаны до локтей, предплечья перевиты жилами, как корни молодого ясеня.

– У меня на огороде грибы поднялись – трутовик и тот, рыжий, что Наро сеял. Две корзины можно снять через неделю.

Аскер устало посмотрел на неё.

– Грибы растут на грунте, Кирена. Грунт связан с корнями. Корни тянут воду из тех же жил, что и ручей. Ежели эта зараза дойдёт до наших корней, твои грибы станут отравой. И мы узнаем об этом, только когда кого‑нибудь скрутит.

Кирена разжала руки, уронила вдоль тела.

– Так что ж, выдёргивать их?

– Нет. Пускай растут. Но есть только после того, как Лекарь проверит. – Он кивнул в мою сторону. – Каждую корзину, каждый раз, даже если по виду чистые.

Я кивнул. Что мог сказать? «Я проверю грибы на Мор языком, потому что другого метода у меня нет»? Промолчал.

Дрен переминался с ноги на ногу. Рёбра у него срослись криво, и он до сих пор берёг левый бок, наклоняясь чуть вправо при ходьбе, но топором махал обеими руками – я видел, как он чинил южную стену.

– Аскер, а с водой‑то как? Ручей перекрыли, колодец есть, но ведро скрипит, верёвка гнилая. Ежели лопнет, мы новую за день не сплетём.

– Верёвку менять надо сегодня. Найди Горта, пусть притащит волокно из запасов Кирены.

– Из моих? – Кирена подняла бровь.

– Из общих. Они стали общими, когда Руфин закрыл торговый долг. Или ты забыла, кто его закрыл?

Кирена покосилась на меня. Я держал лицо, хотя внутри шевельнулось что‑то тёплое. Двадцать три Капли, заработанные мазью и настоем, уже работали на мой авторитет даже когда я молчал.

– Ладно, – она буркнула. – Волокно отдам, но потом считать будем.

– Потом, – Аскер согласился, и в его голосе услышал то, чего раньше не замечал – он не спорил, не давил – он гасил конфликт до того, как тот успевал вспыхнуть. Камни на Корне, чёрточки, кучки – всё это было языком, который он выучил не по табличкам, а своей шкурой.

– У меня есть предложение, – сказал я.

Четыре пары глаз повернулись ко мне. Бран не повернулся – он стоял чуть позади, массивный, как ствол молодого дерева, но я чувствовал, что слушает.

– Южное направление. Силки Варгана стоят уже две недели, никто не проверял. Тварь ушла на восток, Тарек видел следы. Если юг чист, можно возобновить охоту малой группой. Не в глубь, не дальше получаса от ворот. Проверить, есть ли дичь вообще, и вернуться.

Аскер смотрел на меня. Лысая голова блестела от пота, и шрам на щеке казался глубже в полуденном свете. Глаза прищурились.

– Ты пойдёшь?

– Я и Тарек.

– Ты с копьём, как курица с веслом. – сказал Дрен без злости или подкола.

– Я не охочусь – проверяю. Тарек охраняет.

– Горт идёт третьим, – сказал Аскер. – С рогом. Если что – сигнал. Два коротких – бегите к воротам. Длинный – мы выходим. – Он посмотрел на Дрена. – Ты встанешь у южных ворот с арбалетом.

Дрен кивнул.

– Завтра на рассвете, – Аскер передвинул один бурый камень с левой кучки на правую. Добавил к запасу – пока мысленный, но в его расчёте этот камень уже весил четыре‑пять килограммов оленины, которую мы, может быть, добудем. – Элис сидит тихо, лечит внука травками, которым её Наро учил, в мои дела не лезет и слава всему живому – не хватало мне ещё с ней на совете зубами сцепиться.

Он произнёс это мимоходом, собирая камни обратно в мешочек. Информация проскочила, легла в голову и осталась лежать: Элис занята, не мешает, конфликт угас сам. Хорошо.

Собрание заканчивалось. Кирена ушла первой, за ней Дрен. Аскер завязывал мешочек, пальцы привычно затягивали узел.

– Лекарь.

Я обернулся.

Бран стоял на том же месте. Огромные руки висели вдоль тела, лицо было каменным, как всегда, но губы шевельнулись.

– Алли ходит сама, без палки. Вчера суп сварила левой рукой.

Это всё. Он развернулся и пошёл к своему дому, и широкая спина покачивалась в такт тяжёлым шагам.

Аскер посмотрел ему вслед, потом на меня. Ничего не сказал, но уголок рта дрогнул. Убрал мешочек за пояс и двинулся к амбару.

Я остался у Обугленного Корня один. Провёл пальцами по его чёрной поверхности. Кора, обожжённая семьдесят лет назад, была гладкой, как стекло, и тёплой от солнца. Имена умерших вырезаны столбцами. Некоторые свежие буквы белели на чёрном. Наро был предпоследним. Последняя строка пуста.

Пока что.

…

Вечером я разложил три таблички на столе.

Лучина горела ровно, фитиль не трещал – Горт научился обрезать его правильно, и маленькая победа давала ещё двадцать минут чистого света. Мальчишка ушёл час назад, оставив на полке свежие записи о состоянии мха. Дом затих.

Каналы в плечах ныли. Тупая, тянущая боль, как после марш‑броска с полной выкладкой – тело помнило зонд двухдневной давности и предупреждало: не лезь. Я и не собирался. Сегодня руки нужны для другого.

Табличка № 35. Грибной компресс: перетёртый трутовик на жировой основе, прикладывать к воспалённым суставам. Знаю – использовал модификацию с углём на Варгане. Отложил.

Табличка № 37. Левый край сколот, половина символов стёрта дождём или временем. Я повертел её в руках, подвинул ближе к огню. Угадывались фрагменты: «…при сильном жаре…» и «…корень раст…», остальное мешанина царапин. Восстанавливать нечего. Отложил.

Табличка № 36. Целая. Символы чёткие, Наро выдавливал их заострённой палочкой по сырой глине, и обжиг сохранил каждую линию. Я прочитал первую строку, потом вторую, и табуретка подо мной скрипнула, я подался вперёд, не заметив.

«Чёрная пиявка из быстрой воды – мизинец длиной, гладкая, живёт под камнями, где течение сильное. Не кусает мёртвое. Присасывается к рыбе, к зверькам, что приходят пить. Держится крепко, пока не напьётся».

Дальше шёл абзац, написанный плотнее, мельче. Наро менял стиль, когда переходил от наблюдения к практике.

«Слюна не даёт крови густеть. Приложил к ноге Дрена‑старшего (отёк, пальцы синие). Пиявка сидела до полудня. Отёк спал к вечеру. Повторял трижды за десять дней. Пальцы порозовели. Старик ходить начал без палки».

Я откинулся назад. Лучина мигнула от сквозняка.

Гирудин – слово само выплыло из той части памяти, которая пахла белыми стенами, хлоргексидином и учебниками по фармакологии. Антикоагулянт из слюны пиявок. На Земле его знали тысячи лет, от египтян до европейских цирюльников, а потом синтезировали. Белок, разжижающий кровь в месте укуса, чтобы пиявка могла пить, не торопясь.

Наро не знал слова «гирудин», он не знал слова «антикоагулянт» – он видел результат: синие пальцы становились розовыми. И записал.

А я видел механизм.

Мор убивал двумя руками. Первая – инфекция, агент, который разрушал стенки сосудов. Кровохарканье, геморрагии, синюшность. Вторая – тромбоз. Кровь сворачивалась внутри сосудов, образуя сгустки, которые закупоривали капилляры. ДВС‑синдром. Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание. На Земле от него умирали в реанимациях даже при полном арсенале медицины двадцать первого века.

Плесень Наро бьёт по первой руке – убивает причину.

Пиявочная слюна бьёт по второй – разжижает кровь, не даёт сгусткам убить то, что уцелело после инфекции.

Вот только пиявки жили в ручье, под камнями, где течение быстрое. А ручей перекрыт, и вода в нём, может быть, уже меняется. Если зверьё ушло от восточного водопоя, если птицы сместились вверх по течению, что случилось с донной фауной? Пиявки не летают. Они либо ещё там, либо уже мертвы.

Я достал чистый черепок – девятый. Уголь скрипнул по обожжённой глине.

«Табл.36 – пиявка‑чистильщик. Антикоагулянт (слюна). Если Мор = ДВС, нужны оба: плесень + пиявка. Проверить ручей. Срочно.»

Черепок встал на полку рядом с остальными. Восемь предыдущих выстроились в ряд, как маленькая крепостная стена.