Я встал и прошёл к дальнему корню, метрах в пяти от Тарека. Тот не шевельнулся.

Сел и положил ладони на кору.

Привычный ритуал. Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.

Контакт.

И разница ударила, как ток в мокрые руки.

У деревни мой ясень – тридцатилетний, тонкий, молодой. Поток через него шёл ручейком, ровным, но узким. Достаточным для практики, для медитации, для медленного прогресса.

Этот ясень был рекой.

Энергия хлынула в ладони с такой плотностью, что я непроизвольно вдавил пальцы в кору. Мышцы предплечий напряглись. Поток прошёл через руки, через плечи и они приняли его, пропустили. Расширенные каналы, за которые заплатил кровью из носа четыре дня назад, работали на полную, и впервые за всё время этого было мало. Поток давил. Каналы справлялись, но на пределе, как труба, через которую пустили объём на два размера больше расчётного.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за секунды, а не за минуту. Скорость оборотов такая, что я почувствовал его физически – жар под рёбрами, вибрация, от которой задрожали мышцы живота.

Стиснул зубы и удержал.

Выровнял дыхание. Замедлил поток усилием воли, как прикрывают вентиль, пока напор не снесёт трубу. Получилось не сразу. Пять секунд поток нёс меня, как течение пловца, и я болтался в нём, теряя контроль. На шестой секунде удалось поймать ритм дерева и синхронизировать свой с его.

Ясень дышал медленно. Один удар пульса в четыре‑пять секунд.

Минута. Тело горело. Каналы работали с нагрузкой, к которой не привыкли, но справлялись. Водоворот стабилизировался.

Асимметрия. Правая рука.

Я сузил левый канал. Поток перераспределился вправо. Ладонь вспыхнула жаром. Вены набухли и цвет их был тёмным, бурым, густым. Это энергия, которая окрашивала кровь, делала её плотнее.

Оторвал руки от коры.

Контур замкнулся на теле. Левая рука остыла, а правая пылала.

Прижал к груди.

Задняя стенка левого желудочка. Фиброзная ткань размером с ноготь мизинца. Знакомый камень в русле живой реки.

Но сегодня «батарейка» была другой. Поток – не ручеёк, а напор. Автономность не пятьдесят секунд – я чувствовал, что контур продержится намного дольше.

Касание.

Граница рубца. Живые клетки на краю мёртвой зоны. Я нашёл их мгновенно – знал точку, запомнил с прошлого раза. Приложил поток мягко, без давления, как ладонь к щеке спящего ребёнка.

Контур держал. Поток не рвался. Водоворот в сплетении работал ровно, остаточная инерция от контакта с ясенем поддерживала циркуляцию.

Семьдесят секунд. Восемьдесят. Девяносто.

Полторы минуты – втрое дольше, чем вчера. Каналы горели, плечи ныли, но поток шёл.

На сотой секунде я почувствовал нечто новое – не от рубца, от живых клеток на его границе. Они не просто отзывались. Они… тянулись к потоку, как корешок тянется к воде, как побег пробивается к свету.

Сто десять секунд. Контур начал рваться. Водоворот терял обороты. Я чувствовал, как энергия рассеивается, утекает из каналов в мышцы, в кости, в воздух. Удержать ещё десять секунд – и будет перегрузка – кровь из носа, тахикардия, откат.

Я отпустил.

Руки упали. Спина прислонилась к коре ясеня. Дыхание рваное, частое. Лоб, шея, грудь – мокрые от пота. Пальцы правой руки дрожали.

Но кровь из носа не пошла. Сердце частило, но ровно, без экстрасистол. Перегрузки не было. Я остановился вовремя.

Голубой мерцающий свет мигнул на краю зрения. Привычный, холодный.

│ Порог 1‑го Круга Крови: 17 % (+1 %) │

│ Автономность контура: 1 мин. 52 сек │

│ (усилено контактом с объектом высокой │

│ витальной плотности) │

│ │

│ Резонанс Витальной Сети: 10 % (+1 %) │

│ │

│ Внимание: │

│ Автономность при контакте с обычным │

│ источником составит ~55–65 сек. │

│ Повышенные показатели обусловлены │

│ внешним фактором. │

Я прочитал дважды. Перечитал третий раз. Потом закрыл глаза, и табличка растаяла.

Вчера у молодого ясеня получил один процент за весь вечер. Сегодня столько же, но за полторы минуты контакта с древним деревом.

Система честно предупредила: показатели завышены внешним фактором. Вернусь домой, к своему тридцатилетнему ясеню, и автономность упадёт до обычных шестидесяти секунд. Дерево – не мой уровень, оно просто дало мне батарейку помощнее, как допинг. Временный.

Но эффект на сердце не временный. Клетки, которые я «поливал» полторы минуты, не забудут этот импульс. Они откликнулись, потянулись.

Если я буду приходить сюда раз в неделю… Нет. Нереально. Полдня пути в одну сторону, и Аскер не отпустит лекаря на прогулки. Но где‑то в лесу есть и другие старые деревья, ближе. Нужно искать – составить карту, понять закономерность.

Разные деревья дают разный поток. Возраст имеет значение. Глубина корней имеет значение. Лес – не однородная среда, а сеть с узлами разной мощности. Молодой ясень – периферийный нерв. Старый ясень – ганглий. Где‑то есть деревья ещё мощнее. Может, те самые Виридис Максимус, про которые ходят легенды.

Я сидел, привалившись к коре, и чувствовал, как древний ствол дышит за моей спиной. Медленно. Ровно. Двенадцать ударов в минуту.

– Лекарь.

Я вздрогнул. Парень стоял в двух шагах, завёрнутый в одеяло, нож в руке.

– Ты орал?

– Нет.

– Я думал, орал. Проснулся, слышу, будто кто‑то стонет. – Он посмотрел на меня внимательнее. – Ты весь мокрый.

– Практика.

– Та самая? Как у ручья?

– Похожая.

Тарек помолчал. Посмотрел на дерево, потом на меня.

– Дерево тебе помогает, да?

Я мог соврать. Мог отмахнуться, сказать, что просто устал. Но парень задал прямой вопрос, и в его голосе не было ни страха, ни суеверия – только практический интерес.

– Помогает. Оно большое и старое, корни глубокие. Через них идёт… – я подбирал слова, – … сила. Больше, чем через молодые деревья. Когда я касаюсь его, эта сила проходит через меня и помогает сердцу.

Тарек кивнул и сел рядом, прислонившись к соседнему корню.

– Варган говорит, что старые деревья – это вроде как старейшины леса. Они помнят больше, знают больше и дают больше. Молодые – шумные и пустые. Старые – тихие и полные.

– Варган – мудрый человек.

– Не‑а, – Тарек усмехнулся. – Он так не считает. Говорит, что просто давно живёт и много видел. А мудрость – это для тех, кто книжки читает.

Я рассмеялся. Тарек улыбнулся тоже, впервые за весь день.

– Спи, – сказал он. – Я покараулю. Следы оленей за холмом свежие – два‑три дня, надо будет утром проверить.

– Точно?

– Помёт тёмный, ещё не рассыпался. Трава примята, не распрямилась. И вот, – он достал из кармана что‑то мелкое, показал на ладони. В свете углей я различил клок шерсти, зацепившийся за сучок – бурый, мягкий. Линяет, значит, молодой.

– Тебе четырнадцать, – сказал я. – Тебе должно быть четырнадцать, а ты следы читаешь, как книгу.

Тарек убрал шерсть обратно в карман.

– В лесу все или читают, или их читают. Варган так говорит.

Он повернулся боком, подтянул одеяло. Потом, не оборачиваясь, сказал:

– Лекарь.

– Ну?

– Ты вот варишь зелья, шьёшь раны, знаешь, когда вода больная. А в лесу как слепой котёнок – споткнулся раз десять, копьё держишь, как лопату, и ходишь шумно, будто медведь по валежнику.

– Спасибо за откровенность.

– Я к тому, что… – он замялся. – Ежели хочешь, я тебя поучу. Ну, как ходить, как следы читать. Ты мне мазь делаешь и настой – я рассказываю тебе, как в лесу не сдохнуть. Честный обмен.

Я смотрел ему в спину. Узкие плечи, торчащие лопатки, рука на ноже даже во сне. Шёл за мной полдня, подстраиваясь под мой темп, не жалуясь, не торопя.

– Честный обмен, – сказал ему. – Идёт.

Тарек кивнул. Через минуту его дыхание стало ровным.

Я сидел у корней старого ясеня и слушал, как лес дышит вокруг. Остаточный гул контакта с деревом ещё вибрировал в каналах – слабый, затухающий, как послезвучие колокола. Кора за спиной была тёплой.