– Аскер, – сказал я негромко, шагнув обратно к баррикаде. – Можно тебя на два слова?

Он подошёл вплотную. Мы говорили так тихо, что за пять шагов уже нельзя было расслышать слов.

– Женщина здорова. Подросток заражён – ранняя стадия, лечится. Старик… Ему уже ничем не помочь.

Аскер посмотрел на старика, потом на меня. Его глаза, маленькие и цепкие, задержались на моём лице.

– Ничем – это ничем? Или ничем в нынешних условиях?

– Ничем вообще. У него отказывают органы. Даже если бы мы стояли посреди лучшей больницы моей… – я осёкся, – посреди лучшей лекарни в узле, шансы были бы минимальными.

Аскер помолчал.

– Внутрь их впускать нельзя, – сказал он тем же тоном, каким Кирена произнесла эти слова вчера.

– Знаю. Карантинный лагерь, как с Дагоном.

– У нас уже один лагерь. – Аскер кивнул в сторону южной стены. – Два лагеря – это два направления, за которыми следить надо. У меня людей нет.

– Объединить. Поставить навес рядом с Дагоном. Женщина здорова, она может ухаживать за стариком и подростком. Дагон приглядит за всеми.

– И вместо трёх ртов за стеной будет шесть.

– Вместо трёх пациентов – пятеро, и одна сиделка. Экономия, если посмотреть иначе.

Аскер хмыкнул – это не смех и не согласие, а звук, которым он заполнял пустоту, пока мозг перебирал варианты. Я ждал, глядя поверх его плеча на три фигуры за воротами, на женщину, которая стояла прямо и не просила повторно, на старика, который медленно заваливался набок, на подростка, который держал его за плечо с упрямством, для которого у меня не находилось другого слова, кроме «верность».

– Ладно, – сказал Аскер. – Один лагерь за южной стеной. Ты лечишь через стену. Еды они получат столько же, сколько Дагон, не больше: миска каши утром, миска вечером. Воду из отдельного ведра, кипячёную. Если кто‑то из них попытается перелезть через частокол…

– Не попытаются.

– Если попытаются, – повторил Аскер, и в его голосе проступила та сталь, которая делала его старостой, а не просто лысым мужиком со шрамом, – Тарек стреляет без предупреждения. Мы договорились?

– Аскер…

– Мы договорились, Лекарь?

Я посмотрел ему в глаза – они были тёмные, усталые, и в них не было ни злости, ни садизма, только бремя. Бремя человека, который знал, что если зараза перешагнёт через стену, то через неделю деревни не будет, а с ней не будет ни Горта, ни Кирены, ни раненого Варгана на лежанке, ни мальчишки Рыжего, которого я вылечил от отравления углём.

– Договорились, – сказал я.

Аскер кивнул и повернулся к воротам.

– Дрен! Проведи их вдоль стены к южной стороне. Не касаться! Дистанция в четыре шага. Ежели споткнутся, пусть сами встают.

Дрен захромал к выходу, и женщина за воротами наконец позволила себе движение: плечи опустились на два сантиметра, как будто с них сняли невидимый груз.

Я вышел к ним.

Женщина посмотрела на меня молча, и в её взгляде я прочитал вопрос, который она не задавала вслух.

– Вас разместят у южной стены, – сказал я. – Там навес, вода, люди. Лекарства получите через щель в частоколе. За стену не заходить – это условие. Согласны?

– Согласны, – ответила она. Ни секунды раздумий.

– Как вас зовут?

– Лайна. Это мой отец. – Она кивнула на старика. – Борн.

– А мальчик?

– Ив. Соседский сын. Родители его… – она запнулась и закончила ровно: – не дошли.

Ещё один чужой ребёнок, идущий за чужой рукой, потому что своя оборвалась.

– Лайна, послушай внимательно. Мальчику я помогу, у меня есть средства. Твой отец…

Она подняла руку, останавливая меня.

– Я знаю. – Голос не дрогнул. – Он знает тоже. Мы три дня шли, и он всю дорогу повторял: «До стен дойду, а там ложись, старик, не мешай». Ему нужно… просто чтобы не было больно. Можешь это?

– Ивовая кора. Горький отвар. Снимет боль и жар.

– Этого хватит.

Она сказала это без слёз, без надлома. Сказала, как говорят люди, которые выплакали всё ещё в дороге и пришли к месту назначения сухими, лёгкими и страшными в своём спокойствии.

Старик поднял голову. Глаза жёлтые, мутные, но в них мелькнуло то же самое, что я заметил через витальное зрение и не смог объяснить: узнавание. Он смотрел на меня так, будто видел что‑то знакомое.

– Лекарь, – прохрипел он, и слово вышло с присвистом, как воздух из проколотого мяча.

– Здесь.

Борн попытался улыбнуться, и у него получилось что‑то вроде гримасы, в которой, однако, угадывалось подобие юмора.

– Молодой. Думал, постарше будешь. В Развилке говорили, в Пепельном Корне лекарь есть. Три деревни на восток шепчутся.

– Три деревни?

– Ну, две. – Борн закашлялся мокро, тяжело, и Лайна придержала его за плечи. Кашель стих, старик вытер рот тыльной стороной ладони, и на коже осталась тёмная полоса – не алая, а бурая, цвета ржавой воды. – Две, но я ж старик, привираю по привычке.

Дрен подошёл, держась на расстоянии, и молча указал направление. Лайна подхватила отца под руку, подросток Ив встал с другой стороны, и они двинулись вдоль частокола медленно, как процессия, в которой каждый шаг даётся ценой усилия.

Я стоял и смотрел, как они уходят, и думал о двух вещах одновременно.

Первая: Мор распространялся быстрее, чем я рассчитывал. Корневой Излом в двух днях пути на юг. Если оттуда добрались трое, значит, деревня на юге пуста. Мшистая Развилка на востоке пуста. Пепельный Корень зажат между двумя мёртвыми зонами, и кольцо сжималось.

Вторая: Лайна сказала «перестали быть людьми». Я не спросил, что это значит, а она не уточнила. Но в её голосе, когда она произнесла эти слова, было что‑то, от чего волоски на предплечьях встали дыбом: не страх, а отвращение. Глубокое, первобытное отвращение человека, который видел нечто, нарушающее базовые законы естества.

Мор, возможно, делал с людьми что‑то помимо ДВС‑синдрома. И это «что‑то» было достаточно жутким, чтобы женщина, прошедшая три дня через лес с умирающим отцом, предпочла не говорить об этом вслух.

Я вернулся за баррикаду. Аскер уже ушёл, оставив вместо себя паренька с луком. Тарек ждал на прежнем месте – у крыльца моего дома, и по его лицу было видно, что он слышал всё.

– Ещё будут, – сказал он.

– Знаю.

– Лекарь, на скольких тебя хватит?

Я не ответил, потому что ответ был прост и страшен: на стольких, сколько склянок гирудина в нише за полкой – на две. Может, на три, если растянуть. На четверых, если Митту станет лучше и он обойдётся без повторной дозы.

Тарек не стал переспрашивать. Он умел молчать, когда молчание было красноречивее слов, и я ему за это благодарен.

– Иди спать, – сказал я.

– Лекарь…

– Тарек. Завтра мне понадобятся твои ноги, твои глаза и твой лук. Выспись, пока можно.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом встал, закинул лук за плечо и пошёл к своему углу у ворот. На третьем шаге обернулся.

– Лекарь, у нас с утра Горт приходит за указаниями. Мне его будить или сам?

– Сам разбужу. Спасибо.

Тарек кивнул и исчез за углом.

Я остался один. Ночь уже легла на деревню – плотная, влажная, с далёким уханьем совы и ближним стрёкотом сверчков за частоколом. Факелы беженцев догорели, и единственным светом оставалось тусклое свечение углей в чьём‑то очаге, пробивающееся через дверную щель.

Обошёл дом, нашёл место у южной стены, где земля была мягкой и тёплой от дневного солнца, которое сюда добиралось в полдень. Сел, скрестив ноги, положил ладони на колени. Спина прямая, глаза закрыты.

Двадцать минут – больше себе позволить не мог, утром придут Горт и Тарек, утром нужно будет осмотреть старика, подростка, проверить Митта и Сэйлу, приготовить новые порции отвара и бульона, решить проблему с истощающимися запасами.

Левая ладонь опустилась на землю. Пальцы вдавились в мягкий грунт, нащупали корешок – тонкий, живой, пульсирующий слабым витальным ритмом. Контур замкнулся мгновенно, привычно, как замыкается электрическая цепь при нажатии кнопки.