Алхимик тоже не бог.

Я задул свечу, взял склянку и вышел.

Шёл, прижимая склянку к рёбрам через карман, и считал шаги.

В окне хижины Брана горел свет – тусклый, рыжий. огарок свечи или жировая лампа.

Я толкнул дверь.

Горт сидел у кровати на полу, поджав ноги. Глаза красные, припухшие, но сухие. На коленях мокрая тряпка, которую он сжимал обеими руками. Бран стоял у стены, скрестив руки на груди, и когда я вошёл, он поднял голову. Увидел склянку и не спросил ни слова – просто отступил в сторону, освобождая подход к кровати.

Алли лежала на спине. Лицо запавшее, серое, с восковым блеском. Дыхание у неё поверхностное, рваное. Грудь едва приподнималась, застывала, приподнималась снова. Между вдохами паузы – длинные, тягучие, от которых хотелось трясти её за плечи.

Я положил руку ей на лоб – кожа холодная, влажная. Пульс на шее нитевидный, частый.

«Сканирование».

[Распространение токсина: 48 %]

Я вытащил склянку, выдернул пробку. Запах антидота поплыл по комнате – горький, химический, с зелёной нотой Мха. Горт поморщился, Бран не шелохнулся.

– Тряпку. Чистую.

Горт вскочил, метнулся к полке, выдернул из стопки кусок ткани и протянул. Я сложил его в несколько раз, смочил антидотом. Зелёная жидкость впиталась, окрасив ткань в бурый.

Рана на шее Алли – две точки, восемь миллиметров друг от друга, затянувшиеся тёмной коркой. Место укуса. Точка, через которую яд вошёл в тело. Максимальная концентрация токсина здесь, в тканях вокруг ранки.

Я приложил пропитанную тряпку к ране бережно, плотно, чтобы антидот проникал через кожу, всасывался в сосуды, шёл тем же путём, каким шёл яд, только в обратную сторону.

Остаток по капле на язык. Приоткрыл Алли рот, подцепив нижнюю челюсть. Зубы стиснуты, пришлось надавить. Три капли на язык. Четвёртую – под него, где слизистая тонкая, а кровоток близко.

Заткнул склянку. Отодвинулся.

Женщина не шелохнулась. Дыхание такое же рваное, паузы такие же длинные. Лицо не изменилось – ничего.

Горт смотрел на меня. Глаза огромные, в полутьме блестят, как мокрые камни.

– Ждём, – сказал я.

Он кивнул. Сел обратно на пол, прижался спиной к ножке кровати.

Минута, две. Бран стоял у стены, не двигался. Я сидел на табуретке рядом с кроватью и держал пальцы на запястье Алли, считая пульс. Семьдесят восемь. Восемьдесят. Семьдесят шесть. Разброс есть, но ритм не ухудшается.

Три минуты. Четыре.

На пятой минуте я включил сканирование.

[Скорость распространения токсина: СНИЖАЕТСЯ]

[Граница поражения: стабилизирована на уровне 48 %]

Выдохнул не шумно, но Бран это услышал и посмотрел на меня. Я кивнул один раз, коротко.

Он отвернулся к стене.

Десять минут. Скорость распространения – ноль. Токсин перестал продвигаться по нервным волокнам. Нейтрализатор добрался до границы поражения и встал стеной.

Пятнадцать минут. Дыхание изменилось. Я заметил раньше, чем Система подтвердила – грудь стала подниматься ровнее, паузы между вдохами сократились. Две секунды, полторы, секунда. Потом исчезли совсем. Грудная клетка двигалась мерно, без провалов.

[ДИАГНОСТИКА: Обновлено]

[Дыхательная функция: СТАБИЛИЗИРОВАНА]

[Диафрагма: удерживает тонус]

[Скорость распространения токсина: 0]

[Границы паралича: без изменений]

Диафрагма держит – не восстановилась, она и не была полностью поражена. Яд подбирался, но не дошёл. Антидот перехватил.

Я убрал пальцы с запястья. Пульс ровный – шестьдесят восемь. Кожа на лбу чуть теплее, чем была.

Горт поднял голову.

– Она дышит ровнее.

– Да.

– Значит…

– Яд остановлен, но тело повреждено. Ноги и правая рука пока не будут слушаться. Для восстановления нужно ещё несколько доз, каждые двенадцать часов.

Горт утёрся рукавом и утолкнулся лбом в край кровати. Плечи его мелко вздрагивали – ни звука, только эта дрожь.

Бран шагнул от стены и положил ладонь сыну на спину. Горт не поднял головы, только вжался в кровать крепче.

Я поставил склянку на тумбочку.

– Тряпку на ране менять через четыре часа. Если проснётся и попросит пить, давать маленькими глотками тёплую воду – ничего другого.

Бран кивнул.

– Лекарь, – голос у него хрипел, будто слова проходили через горло, выстланное наждаком. – Спасибо тебе говорить не стану.

Я посмотрел на него.

– Не за что пока. Скажешь, когда на ноги встанет.

Он качнул подбородком, потом сказал:

– Не за что, говоришь… А я ведь хотел тебя за порог выкинуть, когда ты к нам пришёл в первый раз. Подумал: городской хлыщ, мозги пудрит. Скажет красивое, возьмёт деньгу и уйдёт.

– И правильно подумал. Я бы тоже не поверил.

Бран посмотрел на жену. Дыхание ровное, мерное. Грудь поднималась и опускалась. Он не ответил – просто смотрел, и на его каменном лице была трещина, через которую пробивалось что‑то, чему названия я давать не стал.

Я вышел.

На крыльце хижины сел на ступеньку и упёрся локтями в колени.

Тело стало ватным – ноги не держали, руки тряслись, голова гудела, как пустой котёл, по которому ударили палкой. Я не ел со вчерашнего утра. Не спал сколько? Сутки? Больше? Время размазалось в кашу из событий: пластины, рейка, ручей, следы, варка, антидот.

Подлесок молчал – ни звука, ни шороха. Кристаллы на стволах медленно меняли оттенок, из синего в лиловый, из лилового в бледно‑серый. Ночь линяла. Утро подбиралось снизу, от корней, от земли, от влажного тумана, который наползал между хижинами.

Я посидел ещё минуту, потом встал и побрёл вверх.

Тропа к дому Наро показалась бесконечной. Ноги несли, но каждый шаг приходилось выдёргивать из вязкого сопротивления мышц, которые отказывались подчиняться. Дважды я останавливался, опирался на ближайший ствол, переводил дух. Перед глазами плыли пятна – золотистые, фантомные, шлейф от бесконечного сканирования. Система молчала – видимо, и ей нечего добавить.

Дом Наро. Крыльцо. Дверь на засове – запер перед уходом. Отодвинул, вошёл, задвинул обратно.

Стол. Табуретка. Очаг почти погас, угли подёрнулись серым.

Я сел, положил голову на руки и закрыл глаза.

…

Проснулся от голосов.

Не сразу – звуки просачивались в сон постепенно, как вода в трещину. Сначала гул – неразборчивый, далёкий. Потом отдельные слова, обрывки фраз. Скрип ворот. Шаги по утоптанной земле.

Я поднял голову от стола. Шея деревянная, правая рука онемела. За окном свет – настоящий, дневной, бледно‑зелёный. Кристаллы в коре горели ровно, без ночной синевы.

Сколько проспал? Час, два? Тело протестовало при каждом движении, но голова была яснее, чем вчера. Голод сосал под рёбрами, тупой и настойчивый.

Я встал, подошёл к окну.

Внизу, на площади у обугленного корня, увидел движение – Аскер стоял у северных ворот, заложив руки за спину. Рядом – двое мужиков из тех, что охотились с Варганом в его отсутствие. Все смотрели в одну сторону – на тропу, ведущую из‑за частокола.

Варган.

Я узнал его по силуэту раньше, чем по лицу, только силуэт был другой – не текучий, не расслабленный, а тяжёлый, нагруженный, с заметным креном влево. Правая рука прижата к боку, предплечье обмотано тряпкой. На ткани – пятна.

Рядом Тарек. Мальчишка тащил мешок, перекинув через плечо, и шатался на ходу, как пьяный. Лицо серое от усталости, губы потрескались. Но шёл – не останавливался, не просил помощи.

Я сбежал по ступеням и направился вниз.

Аскер что‑то говорил Варгану. Охотник слушал, кивал, но глаза его бегали по площади, выискивая. Нашли меня. Остановился.

Я подошёл. Мы встретились взглядами.

– Нашёл? – спросил Варган.

– Нашёл. Алли стабильна. Яд остановлен.

Он кивнул, и я увидел, как его плечи опустились на пару сантиметров – напряжение, которое он нёс от самого Лоснящегося поля, ушло – не целиком, но достаточно, чтобы лицо на мгновение перестало быть маской.

Потом Варган развязал мешок на плече Тарека и протянул мне.