Я вышел на тропу.

Дом Наро встретил тишиной и запахом прогоревшего очага.

Думать не хотелось. Хотелось лечь и не шевелиться часов восемь, но тело, получив разрешение остановиться, тут же напомнило о другом – желудок свело судорогой, тупой и настойчивой. Последний раз я ел… Вчера? Позавчера? Время расплывалось, и не мог с уверенностью сказать, сколько часов прошло с последнего куска чего‑то, что можно назвать едой.

Сел на табуретку и закрыл глаза.

Стук в дверь.

Не громкий, не настойчивый – три быстрых удара и пауза. Детский ритм. Я поднялся и отодвинул засов.

Горт стоял на крыльце с глиняной миской в одной руке и куском ткани, завёрнутым в узел, в другой. Волосы торчали во все стороны, а на щеке – отпечаток складки от мешковины, на которой спал.

– Батька велел отнести, – он протянул миску. – Каша и вот тут мяса кусок. Тётка Гильда варила – она на весь нижний ряд готовит, когда у кого беда.

Я забрал миску и узел. Каша густая, сероватая, из какого‑то крупного зерна, не похожего ни на пшеницу, ни на ячмень. Пахла дымом и чуть‑чуть сладковатым, ореховым. Мясо – тёмная полоска вяленой дичи, жёсткая, с белыми прожилками жира.

– Заходи, – отступил вглубь.

Горт замялся на пороге. Переступил с ноги на ногу, зыркнул внутрь на полки с банками, на стол, на стопку пластин в углу. Глаза у него были как у кота, впущенного в чужую комнату: любопытство пополам с настороженностью.

– Заходи, говорю. Дверь закрой.

Он вошёл. Прикрыл дверь, но засов трогать не стал – встал рядом, прижимая локти к бокам, чтобы случайно ничего не задеть.

Я сел за стол и взялся за кашу. Первая ложка пошла тяжело – желудок сжался, протестуя, но на второй уже расслабился. Зерно оказалось безвкусным, но сытным, с той плотной, крахмалистой текстурой, от которой тепло разливалось по животу. Мясо было другим – солёное, жёсткое, приходилось рвать зубами.

Горт молчал секунд тридцать, потом не выдержал.

– А чего вы там в горшке тащили? Ну, ночью. Батька‑то сказал, что лекарство, но лекарство ж в склянке, а тут горшок с землёй, и палка какая‑то из него…

– Корень. Растение, которое убивает яд. Но растёт только рядом с теми тварями, что маму укусили.

– С Жнецами?

– С ними.

Горт переварил. Лоб наморщился, брови сошлись.

– Так Жнецы же ушли. Все говорят, что ушли. Батька говорит, следов нету. Дядь Варган говорит – ни одного не видал, когда ходил.

– Ушли, а корни от них остались. Один оказался живой. Повезло.

– А ежели б не нашли?

Я не ответил. Жевал мясо, дожидаясь, пока вопрос рассосётся сам. Горт подождал, понял, что ответа не будет, и переключился.

– А вы откуда столько знаете? Ну, про травы, про зелья, как варить… Дед Наро, он, бывалоча, тоже варил, но он долго учился – его мастер учил, когда он ещё совсем мальцом был. А вы? Вас кто учил?

Вопрос простой. Ответ, увы, нет.

– Учился долго, – я зачерпнул последнюю ложку каши. – В другом месте – далеко отсюда.

– В городе, да? В Каменном Узле?

– Дальше.

Горт округлил глаза. «Дальше» для него могло означать что угодно: столицу, край мира, другой ярус.

– А там лекарей много?

– Хватает.

– А чего ж сюда пришли? Тут‑то чего хорошего?

Я поставил пустую миску на стол и посмотрел на мальчишку. Двенадцать лет, тощий, с обкусанными ногтями и потрескавшимися губами. За последние трое суток он реанимировал собственную мать по инструкциям, которые я давал ему на ходу. Не плакал, не отказывался, не впадал в ступор – делал.

– Не пришёл. Оказался. Так вышло.

Горт кивнул, будто этот ответ его полностью устроил. Может, для деревенского мальчишки в мире, где люди падают с верхних ярусов и приходят из Подлеска без памяти, «так вышло» звучало вполне достаточно.

– Ладно, – он подобрался, вспомнив что‑то. – Батька сказал, ежели чего нужно… ну, по дому или ещё чего… чтоб я помогал. Завтра могу прийти. Воду натаскаю, дров наколю. Чего скажете.

– Завтра и приходи. Утром, после завтрака.

Горт кивнул, метнулся к двери, но у порога остановился и повернулся. Посмотрел на меня исподлобья, как смотрят, когда хотят сказать что‑то важное, но не знают, какие слова подобрать.

– Лекарь… Мне батька говорит, мол, не лезь, молчи, не мешай. Но я ж видел, как вы работали ночью, когда варили. Руки у вас тряслись, а резали ровно. Я так не умею. Никто так тут не умеет. Дед Наро, он хороший был, но он… он по‑другому работал. Медленнее. А вы как будто точно знаете, куда резать.

Он замолчал. Щёки покраснели, и он отвернулся, пряча лицо.

– Ну… это… Спасибо. Что маму.

И выскочил за дверь.

Я сидел за столом и слушал, как его босые ноги стучат по ступенькам, потом по утоптанной тропе, потом стихают.

Тишина вернулась. Я доел полоску мяса, запил водой из кувшина.

Тепло от еды расползлось по телу. Впервые за полтора дня живот перестал ныть. Мышцы расслабились, плечи опустились. Я откинулся на спинку табуретки и положил руки на стол.

И почувствовал покалывание – лёгкое, почти неуловимое, как пузырьки газировки, лопающиеся на коже. Подушечки пальцев – сначала указательных, потом средних, потом мизинцев. Ощущение, знакомое любому, кто хоть раз засиживался в неудобной позе: кровь возвращается в онемевшую конечность, нервы оживают, ткани покалывает.

Только руки не затекали. Я свободно двигал пальцами последний час.

Покалывание длилось секунд сорок, а потом ушло так же мягко, как появилось. Остался лёгкий зуд в кончиках пальцев и ощущение, будто кожа стала тоньше, чувствительнее.

Я разжал и сжал кулаки – суставы хрустнули, но движение далось легче, чем утром.

Отвар Кровяного Мха я выпил два часа назад. Слабый стимулятор, который мягко расширяет каналы. На Земле это вазодилатация, расширение периферических сосудов, увеличение кровотока в капиллярах конечностей. Покалывание – классический симптом: кровь несёт больше кислорода, ткани реагируют.

Здесь кровь несёт не только кислород.

[КУЛЬТИВАЦИЯ: Отклик зафиксирован]

[Прогресс: 1 %]

[Рекомендация: повторный приём стимулятора + физическая стимуляция кровотока]

Даже не единица – дробь настолько малая, что Система не потрудилась округлить. Тень от тени прогресса.

Тело откликнулось. Каналы, те самые структуры, которые у Тарека расширились на четыре процента за один рейд, приоткрылись на микроскопическую щель. Субстанция, растворённая в крови, нашла путь от сосуда к каналу и просочилась.

На Земле я бы думал об этом в терминах физиологии: капиллярная сеть, эндотелий, рецепторы, вторичные мессенджеры. Биохимический каскад, запущенный внешним стимулом. Принципы те же, тело адаптируется к воздействию, расширяя пропускную способность сосудов.

Кардионагрузка ускоряет кровоток. Кровоток ускоряет доставку субстанции к каналам. Каналы расширяются быстрее.

Мне не нужны бои с тварями и медитации у подземных рек – мне нужна обычная, посильная, ежедневная физическая работа. Пульс сто десять‑сто двадцать, зона аэробной нагрузки. Час в день. Методично, без надрыва, как кардиореабилитация после инфаркта. Та же программа, другой пациент.

Я встал, подошёл к окну и посмотрел наружу.

Задний двор дома Наро.

Двор начинался сразу за задней стеной. Дверь вела на площадку шагов десять в длину и восемь в ширину, огороженную кольцом из вкопанных камней. Наро сложил ограду сам – камни подогнаны друг к другу без раствора, просто весом и геометрией. Работа аккуратная, мастеровая – видно, что человек любил порядок.

За оградой всё остальное уже было не в порядке.

Я снял рубаху, повесил на ограду. Взял ту же лопатку, с которой копал ночью у ручья, и вышел на первую грядку.

Сухостой шёл туго. Стебли сорняков ушли корнями глубоко, и каждый приходилось раскачивать, прежде чем выдернуть. Земля слежалась, спеклась в корку, и лопатка входила в неё с хрустом, как в сухарь. Я разбивал комья, откидывал камешки, выдёргивал корни.