Потом долго сидел и смотрел на куст.

Три побега. Центральный – самый крепкий, тёмно‑зелёный, с плотными листьями. Правый – чуть слабее, но здоровый, с новыми завязями у основания. Левый.

Левый был тоньше обоих. Черешки бледнее, листья мельче, кончики двух из них начали подсыхать. Он тянулся к свету, но не дотягивался – правый и центральный отбирали пространство.

Хирургическая логика. Я видел это десятки раз. Орган, который не справляется с нагрузкой, отбирает ресурсы у соседей и не даёт ничего взамен. Нефункциональная доля лёгкого, которая не вентилируется, но потребляет кровоснабжение. Некротический участок кишки, который травит весь организм. Палец, который нельзя спасти и мешает спасти руку.

Убрать слабое, чтобы оставшееся стало сильнее.

Я достал нож. Подержал в руке, чувствуя тепло рукоятки. Лезвие блестело в голубом свете.

Горт стоял за моим плечом. Видел нож, видел куст, видел, куда я смотрю. Догадался раньше, чем успел что‑то сказать.

– Резать будете?

– Буду.

– А ежели он от этого помрёт? Весь куст?

Я обернулся. Горт смотрел на меня прямо, без испуга, с серьёзным, взрослым выражением, которое у него появлялось всё чаще.

– Может. Но если я не попробую, то помру.

Он кивнул тяжело, как человек, который взвесил чужие слова и согласился с их весом.

– Чего делать надо?

– Стой рядом. Если скажу «тряпку» – подашь мокрую. Если скажу «золу» – вот, из мешочка.

Я показал ему маленький свёрток с печной золой, которую набрал утром перед выходом. Щелочная среда, примитивный антисептик, но лучше, чем ничего.

Повернулся к кусту.

Левый побег тонкий, бледный, с засыхающими кончиками. Место среза – у самого основания, где побег отходит от корневой шейки. Угол – сорок пять градусов, чтобы площадь раны была минимальной.

Нож вошёл чисто. Волокна хрустнули тихо, коротко, как щелчок пальцев. Побег отделился и повис на тонкой полоске коры. Я довёл срез и взял его в руку. В месте среза проступила капля прозрачной жидкости с чуть горьковатым запахом.

– Тряпку.

Горт подал мокрую ткань. Я завернул побег плотно, чтобы срез не подсыхал. Убрал за пазуху, прижав к телу.

На корневой шейке остался свежий срез – влажный, открытый. Инфекция в лесу – вопрос часов.

– Золу.

Взял щепотку, присыпал срез ровным слоем. Зола легла на влажную поверхность и потемнела. Я прижал её пальцем, убедился, что слой плотный.

Два побега – центральный и правый. Они выглядели нетронутыми, здоровыми. Без конкурента слева им достанется больше воды, больше света, больше пространства.

Так я себе говорил.

Встал, и колени хрустнули. За пазухой, прижатый к рёбрам, лежал побег Тысячелистника – мой билет ещё на несколько дней жизни. Или бесполезный обрубок мёртвого растения, если эксперимент провалится.

– Уходим.

Мы двинулись к оврагу. Горт шёл первым, я за ним. Побег за пазухой чуть покалывал кожу через тряпку, ну или мне так казалось.

На краю оврага мальчик остановился. Присел на корточки, разглядывая что‑то на земле.

– Лекарь, гляньте.

Я подошёл.

На мягком грунте между корнями показались три глубокие борозды, параллельные. Каждая длиной с мою ладонь, глубиной в полпальца. Края чёткие, не размытые дождём, не затоптанные. Грунт на дне борозд влажный, свежий.

Сутки. Может, меньше.

Трёхпалая – она была здесь. Не на южной тропе, не у ручья – на восточной дороге, в полутора сотнях шагов от Белых Камней.

Горт посмотрел на меня. В его глазах я увидел то, что сам чувствовал: понимание, что окно сужается.

– Варгану скажем?

– Скажем. Идём, только тихо.

Мы спустились в овраг молча – ни слова на всём обратном пути. Мальчишка то и дело оглядывался, крутил головой, прислушивался. Я прижимал руку к груди, удерживая побег, и считал шаги.

Тварь двигалась на восток. Сначала юг, потом центр, теперь восток. Она не охотилась, а расширяла территорию. Методично, как хищник, который убедился, что прежних хозяев больше нет, и забирает себе всё.

Ещё неделя‑две и тропа к Камням станет красной зоной.

Деревня встретила шумом. У дома Варгана толпились люди – трое мужчин и женщина, которую я не знал. Горт дёрнулся туда, но остановил его.

– Сначала домой. Побег не ждёт.

Он послушался.

В доме Наро я достал свёрток из‑за пазухи. Развернул осторожно. Побег выглядел живым – срез влажный, листья не поникли. Тряпка удержала влагу.

Положил его на стол, рядом с ним сухие корни, ступку, глиняный горшок. Котелок с водой уже стоял у очага. Угли ещё тлели с утра.

Горт подбросил дров. Огонь занялся.

– Тебе чего ещё надобно?

– Тишину, – сказал я. – Иди к Варгану, передай про следы. Скажи: Трёхпалая была у оврага – следы свежие, сутки или меньше. Восточная тропа.

Горт кивнул.

– А потом?

– Потом к Брану. Скажи, что антидот для Алли будет завтра утром. И проверь грядку по дороге, плесни воды из кувшина.

Он ушёл.

Я остался один.

Тишина дома Наро. Знакомый запах трав, сухого дерева и пыли. Полки с банками, черепки на столе, стопка пластин в углу. Свет кристаллов за окном.

Не тот свет, не тот спектр. Но и сейчас это не важно – сейчас важен побег на столе и рецепт в голове.

Я взял нож и разрезал побег на четыре фрагмента, каждый длиной с мизинец. Два оставил в мокрой тряпке, два положил в горшок.

Потом взял ступку и пятый сухой корень – тот, что плотнее и темнее остальных. Начал растирать. Корень крошился неохотно, волокна скрипели о камень. Через пять минут вышел грубый порошок, бурый, с резким горько‑сладким запахом.

Вода в котелке начала прогреваться. Я подождал и опустил палец – тёплая, но не горячая. Рано.

В прошлом я знал: активные вещества растений – алкалоиды, гликозиды, флавоноиды, разрушаются при разных температурах. Кипяток убивает большинство из них. Для экстракции нужен медленный нагрев: шестьдесят‑семьдесят градусов, не выше. Как отвар шиповника, который бабушка готовила в термосе.

Термометра нет. Импровизация.

Снова палец в воду. Горячо, но терпимо. Если держать три секунды – жжёт, но не обжигает. Примерно пятьдесят пять. Чуть‑чуть подождать.

Ещё минута. Палец обжёгся через секунду. Шестьдесят с лишним. Пора.

Залил горячую воду в горшок на два фрагмента побега. Запах ударил сразу – горько‑сладкий, густой, в десять раз сильнее, чем от сухого корня. Живое растение отдавало сок, как перерезанная вена отдаёт кровь.

Подвинул горшок к краю очага – туда, где жар слабее. Нужно держать температуру стабильной: не давать остыть, не давать перегреться. Баланс. Как при операции на сердце, когда перфузионист держит температуру крови в аппарате, градус в градус.

Ждал.

Через десять минут вода изменила цвет – прозрачная стала зеленоватой, потом бурой. Запах усилился, к горечи добавилась сладкая нота.

Добавил порошок сухого корня. Размешал палочкой по кругу, как учили в институте при приготовлении лабораторных растворов. Порошок не растворился полностью – часть осела на дно, но жидкость потемнела. Бурый стал тёмно‑янтарным.

Не «цвета молодого мёда», как писал Наро. Темнее. Мутнее. Концентрация ниже, чем нужно – свежего материала слишком мало, сухой корень слишком слабый.

Полложки Мха – последняя добавка. Я высыпал отмеренную порцию в горшок. Бурые волокна разбухли, впитывая жидкость. Цвет чуть посветлел, Мох работал как стабилизатор, связывал компоненты.

Фильтрация. Достал прокипячённую тряпку, натянул на второй горшок. Перелил отвар. Жидкость просачивалась медленно, оставляя на ткани рыхлый зернистый осадок. Выжал тряпку – ещё несколько капель.

Результат: треть горшка мутноватой жидкости цвета тёмного мёда.

[АНАЛИЗ: Сердечный Настой (экспериментальный). Концентрация активных веществ: 23 % от терапевтической. Прогнозируемый эффект: кратковременная стабилизация ритма (8–16 часов). Токсичность: низкая (2 %). Объём: 1 доза]

Я смотрел на горшок. Тёмная жидкость маслянисто блестела в свете очага. Всё, что у меня было – это два фрагмента свежего побега, один сухой корень, полложки Мха. Результатом был глоток зелья, который продлит жизнь на полдня.