Субстанция Мха, которую я пил каждое утро, медленно пробивала путь по сосудам. Физическая работа, ходьба, копание, перенос корзин, проталкивали её дальше, как давление поршня проталкивает жидкость по шприцу. А контакт с землёй замыкал контур. Заземление. Точка, где внутренняя субстанция резонировала с внешней витальностью грунта и получала отклик.

Покалывание держалось ровно, не усиливаясь. Стена, через которую тело пока не могло пробиться, но и не ослабевало – стабильный сигнал, который я фиксировал, запоминал, откладывал в ту часть памяти, где хранились данные для длинных выводов.

Пять минут. Десять. Свет за спиной сместился ещё на ладонь, и тень от стены накрыла грядку целиком.

Я убрал руки. Стряхнул землю. Тёмные комочки осыпались с пальцев, оставив грязные полосы в складках кожи. Покалывание ушло сразу, как будто выдернули штекер из розетки.

Завтра повторю. И послезавтра. И каждый день, пока контур не укрепится до такой степени, что будет работать без подпорки.

Сейчас у меня другие дела.

Дом Брана стоял на краю среднего круга, у самой стены мастерской Кирены – приземистый, тёмный, с крышей, просевшей на одну сторону. Из щели под дверью тянуло дымом и чем‑то мясным – Горт, видимо, принёс матери еду раньше, чем я успел зайти.

Постучал костяшками по косяку. Привычка из прошлой жизни: в больнице стучать перед входом в палату было правилом, которое соблюдали не все, но которое я вбил в свою команду намертво.

Бран открыл и посторонился, пропуская. Внутри тесно, но чище, чем неделю назад. Пол подметён, миски сложены стопкой, ловушки и верёвки убраны в угол. Даже тряпка, которой Бран завешивал окно, была постирана – сквозь неё пробивался свет, мягкий и тёплый.

Алли сидела, опираясь спиной на стену. Подушка из свёрнутой шкуры за поясницей, одеяло на ногах, в левой руке миска с кашей. Ела сама. Ложка двигалась ровно, без промахов, без проливания.

Меньше недели назад эта женщина лежала без сознания с ядом в крови и остановками дыхания.

– Вечер добрый, – сказал я и сел на чурбак у кровати.

Алли кивнула. Доскребла остатки каши, протянула миску Брану, и тот забрал без слов – движение отработанное, из тех, что появляются у людей, живущих бок о бок достаточно долго, чтобы не нуждаться в разговоре.

– Ну, давай поглядим.

Левая рука. Я протянул ей два пальца, указательный и средний. Она сжала – хват уверенный, сильный. Процентов семьдесят от нормы, если прикидывать по земным меркам. Для женщины после нейротоксического поражения – результат, за который в любой неврологической клинике поставили бы галочку «значительное улучшение».

– Больно?

– Не‑а. Тянет малость в локте, когда тяжёлое держу.

– Тяжёлое пока не держи. Ложку можно, а кувшин пока рановато.

Правая рука. Я взял её за кисть. Попросил пошевелить пальцами. Большой, указательный, средний вполне себе. Безымянный с задержкой примерно в полсекунды. У мезинца задержка заметнее, амплитуда меньше.

– Чувствуешь вот тут? – я легко надавил на подушечку мизинца.

– Ага. Будто через тряпку щупаю. Не как раньше.

Парестезия. Нерв работает, но проводимость снижена. Прогресс за двое суток: безымянный палец ускорился, мизинец начал двигаться осознанно, а не только рефлекторно. Медленная, упорная реиннервация. Аксоны прорастали заново, миллиметр за миллиметром.

– Ноги, – сказал я.

Алли поморщилась не от боли, а от ожидания. Она уже знала процедуру: одеяло откинуть, ноги вытянуть, лежать ровно, смотреть в потолок.

Бран отошёл к столу. Сел, положил руки на колени. Делал вид, что занят ловушкой, но взгляд то и дело возвращался к кровати. Он всегда так – смотрел и не вмешивался, как человек, который доверил свою семью чужим рукам и теперь мог только ждать.

Игла та же, что и вчера – костяная, тонкая, острая. Прокалённая над углями перед каждым использованием.

Левая стопа. Глубокий укол в подошву, у основания пальцев. Пальцы поджались резко, отчётливо. Рефлекс стабильный, воспроизводимый, без изменений по сравнению с предыдущим осмотром. Нерв восстановился, мышцы слушаются. Через неделю‑две Алли сможет ставить левую ногу на пол.

– Правую давай, – сказала она тихо.

Правая. Укол в подошву, в ту же точку, что и слева. Глубоко, до мышечного слоя.

Ничего.

Ещё раз. Чуть левее, ближе к своду стопы.

Ничего.

Я убрал иглу от подошвы и подумал секунду. Перевернул стопу и нащупал пространство между первым и вторым пальцами на тыльной стороне. Территория поверхностного малоберцового нерва – другая ветка, другой путь проводимости.

Укол.

Большой палец дёрнулся. Я замер, не отводя взгляда. Движение мелкое – миллиметр, может два. Не сгибание, не разгибание – подёргивание. Мышечная фасцикуляция, непроизвольное сокращение отдельных волокон, вызванное тем, что нерв послал сигнал, но не смог довести его до полноценного движения.

Нерв ожил. Связь есть, но тонкая, как волосок, который того и гляди порвётся.

Алли смотрела в потолок – не видела. Бран сидел под углом, откуда движение пальца терялось за складкой одеяла.

Я накрыл ноги обратно.

Рано. Фасцикуляция может быть разовой. Завтра повторю тест, и палец может не дёрнуться. Или дёрнется снова, и через неделю превратится в осознанное движение. Пятьдесят на пятьдесят. В прошлой жизни я видел оба исхода достаточно часто, чтобы не делать ставок.

Сказать Алли – значит, дать надежду. Если палец замолчит, надежда сломает её хуже, чем честное «мы не знаем». Сказать Брану – то же самое, только через мужскую гордость, которая не простит ложных обещаний.

– Как левая? – спросил Бран от стола. Голос ровный, но я слышал в нём натянутую струну.

– Левая в порядке. Стабильно. Через недельку попробуем встать с опорой.

– А правая?

– Правая отстаёт. Нерв глубже повреждён – ему нужно больше времени. Месяц, может полтора.

Бран кивнул. Алли молча смотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла.

– Лекарь, – она подняла на меня глаза – карие, с желтоватыми крапинками у зрачка. Усталые, но живые. – Я тебе скажу кое‑чего. Когда очнулась, первое, что вспомнила – голос. Не Бранов, нет – чужой, незнакомый. Говорил спокойно, ровно, будто не мне вовсе, а себе. «Дыши. Ещё раз. Ещё.»

Я молчал – помнил ту ночь. Апноэ, синие губы, ладонь на грудной клетке, ритмичное давление, вдох, выдох, вдох.

– Не знаю, может, привиделось. Может, бред был. Но голос запомнила – твой он.

Бран отвернулся к стене. Плечи дрогнули, и он быстро провёл ладонью по лицу, будто смахивал пот.

– Антидот принесу завтра утром, – сказал я, вставая. – Три дозы суррогата, последние. После них пауза – тело дальше само доработает.

Бран не спросил «а если не доработает». Научился.

Я вышел на крыльцо и остановился. Воздух прохладный, с привкусом влаги, которая собиралась на нижних ветвях и падала крупными каплями, когда дул ветер. Кристаллы над деревней переходили в ночной режим, свечение мягчало, золото густело до оранжевого, потом до медного. Тени удлинялись, сливаясь с тенями деревьев, и деревня погружалась в ту особую полутьму, которая здесь заменяла ночь.

Золотой спектр. Тёплый, уютный, бесполезный – не тот, что нужен Тысячелистнику.

Прошёл мимо дома Кирены. Из‑за стены доносилось ритмичное постукивание – она работала, несмотря на вечер. Рука заживала, отёк спал, но я видел, как она перехватывает инструмент левой, когда правая устаёт. Привычка, которая останется с ней ещё долго.

У калитки дома Наро меня ждал Горт – сидел на корточках, ковырял палочкой землю у порога.

– Грядку полил? – спросил я.

– Ага. Утром ещё, как велели. Вечером тоже сходил. Шестой позеленел, я ж говорил.

– Говорил. Молодец.

– Лекарь, – он встал, отряхнул колени. – Варган велел передать: завтра выходим засветло. Он с арбалетом пойдёт, Тарек с копьём. Двое на маршруте – один впереди, один сзади. Середина – мы.

Двое. Варган не шутил насчёт охраны. Следы Трёхпалой на восточной тропе, видимо, произвели на него более сильное впечатление, чем я думал. Или охотничий инстинкт подсказывал то, чего я пока не понимал: хищник, который расширяет территорию, рано или поздно натыкается на людей. И тогда он либо уходит, либо нападает. Уходить Трёхпалая не собиралась.