– Значит, так. Тёплая вода каждые полчаса, по три‑четыре глотка – не кружку залпом. желудок не примет, вырвет обратно, станет хуже. Маленькими порциями, часто. Если мёд есть – ложку на кувшин, это даст ей силы. Если нету, то просто воду.

– Мёд найду, – Кирена кивнула. – У Брана должен быть – ему караванщик привозил в прошлый раз.

– Дальше. Горький Лист видишь? – Я достал мешочек, высыпал на ладонь горсть сухих тёмных листьев. – Возьми горшок, налей воды, доведи до кипения и брось туда три листа – не больше, крепкий отвар обожжёт ей горло, а нам это не надо. Когда пар пойдёт, накрой её вместе с горшком шкурой и пусть дышит. Рот открыт, вдох через рот, выдох через нос. Минут десять, не дольше, иначе закружится голова.

– А толк‑то будет? – Грета прохрипела с лавки, не поворачиваясь.

– Будет. Пар размягчит то, что забило тебе лёгкие. Начнёшь откашливать – значит, работает. Делать утром и вечером, каждый день, пока хрипы не уйдут.

– И всё? – Кирена прищурилась.

– Не всё. Третье. Она не должна лежать плашмя. Видишь, как дышит? Мелко, поверхностно. Когда лежишь на спине ровно, жидкость в лёгких стекает вниз и застаивается. Подложи под спину скатку из шкуры. Вот так, – я показал угол ладонями, – Лёгкие расправятся, мокрота начнёт стекать к горлу, и тело само от неё избавится.

Кирена молча взяла свёрнутую шкуру из угла, подошла к лавке. Приподняла Грету за плечи – та зашипела от боли, но не сопротивлялась и подложила валик. Старуха откинулась. Первый вдох вышел глубже предыдущего. Она посмотрела на меня снизу вверх с выражением, в котором раздражение смешивалось с чем‑то похожим на удивление.

– Полегчало вроде…

– Вот и лежи так. Не сползай.

Кирена проводила меня до двери.

– Сколь дней? – спросила она негромко.

– Если пить будет и дышать паром, то дней пять‑семь. Если к завтрему не полегчает, приду сам. Но поить, не прекращать ни на час.

– Поняла. Я Горту скажу, пусть носит воду. Ему всё одно без дела сидеть нечего.

Я кивнул. Горт справится – он уже привык к чёткому расписанию. Мальчишка запоминал схемы дозирования с первого раза, как хирургический резидент на втором году.

Мы вышли на тропу. Кирена повернула к амбару, а я к дому, но остановился на половине пути.

У восточных ворот частокола стоял Варган и не двигался – смотрел куда‑то за брёвна, на землю по ту сторону стены. Одна рука на древке копья, вторая на поясе.

Он не обернулся на мои шаги. Только поднял руку ладонью вниз. «Подойди. Тихо.»

Я подошёл. Встал рядом. Варган кивнул за частокол.

В двадцати метрах от стены, на мягкой земле между корнями, виднелись следы – два ряда, параллельных. Первый – крупный, знакомый: три растопыренных пальца, глубокий оттиск, расстояние между отпечатками около метра. Второй тоже трёхпалый, но мельче вдвое, оттиск неглубокий, шаг короче.

Оба ряда тянулись с юго‑востока на северо‑запад вдоль частокола, в пятидесяти метрах от ворот.

– Когда? – спросил я.

Варган помолчал. Провёл пальцем по воздуху, указывая на крупный след.

– Ночью. Края не подсохли, земля вокруг не осыпалась. Часа четыре назад, может пять. Крупная шла первой, мелкая следом, почти след в след, но сбивалась. Видишь, вот тут, – он показал место, где мелкий отпечаток съехал влево от крупного на ладонь, – промахнулась. Молодая. Не обучена ходить по чужой тропе.

– Мать и детёныш?

– Или пара. Самка и подросток – не важно. Важно другое – они шли вдоль стены, Лекарь. Не поперёк, не мимо – вдоль. Пятьдесят шагов от ворот. Не атаковали, не пытались перелезть. Шли и… – он помедлил, подбирая слово, – … считали.

– Считали?

Варган повернулся ко мне. Шрам через левый глаз побелел – всегда белел, когда охотник напрягался.

– Считали, сколько нас, как пахнем, где щели в стене. Одна тварь – охотник. Она ходит, берёт добычу, жрёт, уходит. Две – уже стая. Стая не нападает, пока не уверена. Сначала ходит кругами, принюхивается, запоминает, а потом выбирает время.

– И как они охотятся? Вдвоём?

– Видел один раз. Давно, ещё до Корня, когда с отцом ходили к Разлому. Две Трёхпалые взяли Мшистого Оленя – здорового, матёрого, с рогами в три обхвата. Одна вышла спереди – стояла, рычала, топала, отвлекала. Олень развернулся к ней, наклонил рога. А вторая зашла со спины. Один прыжок, и всё – олень не успел понять, откуда удар.

Он замолчал. Мы стояли у ворот, и утренний воздух, сырой и тёплый, пах прелой листвой и ещё чем‑то, чего я раньше не замечал – чем‑то мускусным, резким, на грани восприятия.

– Это их запах? – я спросил, не вполне уверенный.

Варган втянул воздух медленно, с закрытыми глазами.

– Метка. Не следы, ведь их можно замести. Метку оставляют специально, мочой и железами. Говорят другим: «Тут моё». А нам говорят: «Я знаю, что вы тут».

Я посмотрел на следы ещё раз. Крупный отпечаток, глубокий, уверенный. Мелкий рядом, чуть сбоку. Мать учила детёныша обходить территорию. Как хирург‑наставник водит резидента по отделению: «Вот палата, вот процедурная, вот операционная. Запоминай.»

– Что делаем?

– Восточные ворота закрыть насовсем, пока не разберёмся. Частокол проверю к вечеру – все щели, все слабые места. Выход за стену только тройками, с оружием – никого в одиночку. И тебя это тоже касается, Лекарь.

– Я за частокол не хожу.

– Ходишь. К грядке у стены – она снаружи.

– Она внутри. У фундамента.

– Фундамент у южной стены. А южная стена та, где частокол ниже всего. Три бревна там гнилые, я ещё осенью говорил Корявому, чтоб заменил. Он не заменил – теперь это дыра.

Он посмотрел на меня прямо, без выражения.

– Я до вечера залатаю. Кирену попрошу, она брёвна подберёт. Но ты, Лекарь, запомни: два когтя – не один. Одну я возьму. Двоих – нет. Двоих ни один охотник в Корне не возьмёт. Нужна яма, или частокол, или… – он запнулся, – … или нас должно быть столько же, сколько их. А нас – я да Тарек. Мальчишка копьё держит правильно, но удар не поставлен. Кирена топором владеет, но на зверя не ходила ни разу. Остальные – дети, бабы, старики.

– Варган.

– Чего?

– Они уйдут? Если добычи тут не будет, уйдут дальше?

Он долго молчал, потом сплюнул в сторону.

– Может, если в лесу хватает дичи. Но дичь мигрирует, ты замечал? Прыгуны ушли с восточной стороны ещё неделю назад. Олени не заходят южнее Разлома. Тварь сжирает всё вокруг, а потом ищет новое кормовое место. И знаешь, что самое обидное?

– Что?

– Самая жирная кормовая база в округе – за этим частоколом.

Он хлопнул ладонью по бревну и пошёл к мастерской Кирены, не оглядываясь.

Вечер пришёл незаметно.

Кристаллы в кронах набрали медную яркость, залив частокол и крыши рыжеватым сиянием. Где‑то за амбаром стучал топор. Кирена с Варганом меняли гнилые брёвна в южной стене. Тарек носил воду к дому Греты, и каждый раз, проходя мимо моего крыльца, бросал короткий взгляд, будто проверяя, на месте ли я, не исчез ли.

Я вернулся к грядке.

Присел у фундамента, в привычном месте, где земля мягче и теплее от остаточного жара стены. Стянул рукава до локтей. Вдавил ладони в грунт – пальцы вошли до вторых фаланг легко, без усилия.

Покалывание пришло за секунду.

Не за три, как неделю назад, и не за две, как позавчера – за одну. Тело ждало контакта, как ждёт воды пересохшее русло, готовое принять поток мгновенно, всей площадью.

Плечи. Правое.

Теснина. Поток сузился, но не остановился. Я не давил, а наблюдал. Как стоишь у операционного стола, когда ткань сопротивляется скальпелю, и не режешь, а позволяешь лезвию найти слой. Ткань сама раскрывается, если угол правильный.

Плечо пропустило не полностью – я чувствовал сужение процентов на тридцать, но поток не гас, а шёл дальше: через ключицу, по грудине, мимо сердца. Мотор откликнулся одиночным толчком – сильным, уверенным, как рукопожатие.

Солнечное сплетение. Узел. Тепло уплотнилось здесь, стало плотнее, гуще, и на мгновение я ощутил что‑то новое, похожее на вращение. Как будто жидкость, попадая в расширение трубы, закручивалась в медленный водоворот, прежде чем пойти дальше. Водоворот длился полсекунды или меньше, и поток хлынул обратно: по рёбрам, к лопаткам, через позвоночник, вниз, к плечам, к рукам, к ладоням.