Мальчишка посмотрел на меня, прикидывая вес слов. Потом кивнул, поднялся и ушёл к мастерской Кирены.

Вернулся через четверть часа. В руке – глиняная плошка, накрытая листом. Под листом – желтоватый комок топлёного жира.

– Кирена велела передать: «Если добро переводишь, больше не проси».

– Не переведу.

Я внёс плошку в дом. Разжёг огонь в печи и положил жир в чашку, поставил на камень у края очага, где нагрев шёл мягкий, без прямого пламени. Жир начал оплывать по краям, терять форму. Через пять минут стал жидким, прозрачным, с золотистым оттенком.

Всыпал угольную пудру тонкой струйкой, помешивая палочкой. Жир потемнел, став графитовым. Запах изменился – к мясному примешался горький, дымный тон, знакомый по фильтрации настоя. Мешал ещё минуту, пока смесь не стала однородной.

Снял с огня, после чего добавил щепотку растёртого сухого Мха – рыжеватый порошок разошёлся по тёмной массе, как ржавчина по воде. Перемешал. Консистенция загустела при остывании, из жидкой стала тягучей, похожей на мягкую смолу.

Тёмная паста – густая, плотная, с запахом дыма и чего‑то травяного, от Мха. Я зачерпнул кончиком пальца, нанёс на тыльную сторону ладони. Паста легла ровно, без комков, распределилась по коже плотной плёнкой. Не жгла и не щипала. При нажатии не стиралась, а довольно крепко держалась.

Через минуту я попробовал согнуть кисть – плёнка потянулась, не потрескалась. Хороший знак: рана двигается, повязка должна двигаться с ней.

Горт стоял у стола, наблюдая. Я поднял руку, показал ему плёнку на коже.

– Это не от болезни – это щит. Порезался, сразу намазал, сверху тряпкой обмотал. Чисто, плотно. Рана не загниёт.

– А ежели глубокий порез? – Горт спросил без сомнения, с практичным интересом. – Ну, когда мясо видать.

– Тогда сначала остановить кровь, прижать, подождать, а потом мазать. И менять повязку каждый день, промывать рану кипячёной водой. Грязной ни в коем случае нельзя – только кипячёной. Запомнил?

– Прижать. Ждать. Мазать. Тряпка сверху. Менять каждый день, мыть кипятком.

– Верно.

Я взял черепок. Палочкой, обмакнутой в сажу написал:

«Мазь раневая. Жир олений (топл.) + уголь мелкий + Мох сухой (порошок). Греть слабо, не кипятить. Хранить в холоде, в закрытой посуде.»

Положил рядом с первым черепком, на котором был рецепт угольного фильтра. Два черепка на полке – начало библиотеки. Наро за всю жизнь исписал полсотни глиняных табличек, и каждая стоила ему месяцев проб. У меня другие методы, но полка та же, и глина та же, и руки дрожат от усталости точно так же.

Переложил остатки мази в маленький горшочек, накрыл обрезком кожи, завязал лыком и выставил на полку к фляге. На второй порции жира хватит ещё на три‑четыре таких горшочка. Если Кирена увидит результат, то, скорее всего, даст ещё. Если караван придёт через месяц, можно предложить торговцу. Сколько‑то можно выручить за горшочек для стражей и охотников, которые режутся каждый день. Мелочь, но кормит.

Проверил горшок с Тысячелистником – зачаток листа раскрылся ещё на долю, бледные прожилки стали чуть отчётливее. Кристалл светил голубым, ровным. Два побега стояли прямо.

Три дня. Может, два с половиной.

Я сел за стол и стал ждать вечера.

…

Варган пришёл после заката.

Кристаллы в кронах отгорали медью, тени удлинялись. Я сидел на крыльце, вертел в пальцах палочку для письма и слушал, как в доме Греты Горт звякает кружкой – очередная порция воды по расписанию. Мальчишка не пропустил ни одной.

Шаги охотника я узнал по ритму – тяжёлые, размеренные, с лёгким припаданием на правую – старая растяжка, которую он никогда не упоминал. Варган вышел из‑за угла амбара один, без Тарека. Арбалет на плече, копьё в руке, лицо каменное.

Сел рядом. Положил арбалет поперёк колен. С минуту молчал, глядя на частокол. Я не торопил.

– Завтра полезет, – сказал он наконец.

– Откуда знаешь?

– Метки новые у юго‑западного угла. Близко к стене, шагов двадцать, а вчера было пятьдесят. Послезавтра будет десять. А потом ей не нужно будет подходить – она уже будет знать каждую щель.

Он говорил ровно, без нажима. Как говорят о погоде или о том, что дрова кончаются.

– Я хочу убить крупную до того, как она решится. Ждать нечего. С каждым днём она больше знает о нас, а мы о ней столько же.

– В лоб?

Варган поморщился.

– Я похож на дурака? Трёхпалая – это, почитай, третий Круг. Когти режут бревно, как ты ножом тряпку. Скорость… Я видел, как Трёхпалая сняла Рогатого Бродягу. Бродяга успел повернуть голову, и всё. Когда я подбежал, у него уже не было горла.

– А у тебя второй Круг.

– И арбалет, и копьё, и голова, которая соображает, что в лоб мне нельзя. – Он помолчал. – Болт пробивает шкуру, но ежели не попасть в глаз или в мягкое под рёбрами, то только разозлишь. Копьём можно держать на расстоянии, но она быстрее. Обойдёт со стороны, и всё.

– Яма, – сказал я.

Варган покосился.

– Яма – дело нехитрое. Но эта тварь не Олень – олень тупой, идёт по тропе, проваливается. Трёхпалая чует землю лапами – она разницу в плотности грунта за три шага определяет. Ежели настил провисает хоть на палец, сразу же обойдёт.

– Значит, настил должен быть жёстким. Брёвна – не ветки. Присыпать родным грунтом, тем же слоем, что вокруг. Сколько она весит?

Варган прикинул, сузив глаза.

– Крупная… Пудов двенадцать‑пятнадцать. Лапа шире моей ладони в полтора раза, и когтями вгрызается в землю на вершок при каждом шаге. Тяжёлая скотина.

– Глубина в два человеческих роста. Ширина где‑то три шага. На дно расстелить колья заострённые, вбитые вертикально. Она провалится, упадёт на колья под собственным весом. Даже если не убьёт сразу, хотя бы обездвижит. Дальше арбалет сверху, в голову.

– Складно говоришь. – Варган повертел копьё в пальцах. – Только кто ж её в яму заманит? Стоять рядом и свистеть? Она людей жрёт не потому, что голодная – она жрёт, потому что мы – удобная добыча. Но она не глупая. Глупые не доживают до таких размеров.

– Приманка.

– Мертвечину не берёт. Я проверял, ещё когда первая тварь территорию метила. Положил тушу Прыгуна у тропы, она понюхала и ушла. Они жрут только свежее – живое или только что убитое, пока кровь не остыла.

Я подумал. Варган ждал, не торопил. Где‑то за амбаром скрипнула дверь, голос Горта, тихий, терпеливый, уговаривал Грету выпить ещё глоток.

– Она метит территорию, – сказал я. – Мочой и секретом желёз. Значит, обоняние у неё – главный инструмент. Она идёт по запаху раньше, чем видит добычу.

Варган кивнул.

– Свежая кровь, – продолжил я. – Оленья. Тёплая. Если разлить дорожкой от леса к яме – это след раненого зверя, который уходит в укрытие. Прямая линия, без петель, без сбивающих запахов. Хищник пойдёт по такому следу на инстинкте. Не потому, что думает, а потому что не может не пойти. Это как…

Я замолчал, подбирая слово, которое Варган поймёт.

– Как кошка за мышью, – закончил он за меня. – Видит движение – сразу бросается. Не решает, бросаться или нет – просто бросается.

– Да. Только вместо движения – запах. Кровь Оленя в количестве, которое говорит: «Крупная добыча, раненая, уходит медленно». Тварь пойдёт по следу быстрее, чем успеет подумать, что след ведёт к яме.

Варган долго молчал.

– Оленя надо забить утром. Кровь собрать в бурдюк, держать в тепле, у печи. К вечеру разлить. Яму копать далеко от стены – там, где она ходит, на восточной тропе. Я знаю место – низина, грунт мягкий, копать легче. Бревна на настил возьму у Кирены – тонкие, но крепкие, под её вес выдержат ровно до тех пор, пока не наступит в центр.

Он проговаривал это вслух, но не мне, а себе. Раскладывал задачу по шагам, как привык. Я не мешал.

– Колья. – Он поднял палец. – Нужны длинные, в руку толщиной. Заточить и обжечь на огне, чтоб твёрдые стали. Штук восемь, по дну. Вбить вертикально, остриём вверх.

– Расстояние между кольями – не больше двух ладоней. Чтобы не могла встать между ними.