Покупая лосьон для шеи в отделе Clinique, я смотрю на cвой Rolex, чтобы удостовериться, что мне хватит времени забежать еще в парочку магазинов до «Princeton Club», где в семь часов мы с Тимом Севертом собирались выпить. Утром, до того, как поехать в офис, я провел два часа в тренажерном зале, и вместо того, чтобы бегать по магазинам, я мог бы пойти на массаж (я сейчас занимаюсь по усиленной программе, и у меня болят мышцы) или к косметологу, хоть я и был у нее вчера. Но в ближайшие пару недель я просто обязан посетить столько коктейлей и вечеринок, что у меня просто не будет времени на магазины. А поскольку подарки покупать надо, то я решил сделать это сегодня. Потому что потом я уже не успею. На выходе из F.A.O.Schwarz я натыкаюсь на Бредли Симпсона из P&P. На нем — шерстяной пиджак в клетку с V-образными лацканами от Perry Ellis, поплиновая хлопчатобумажная рубашка от Gitman Brothers, шелковый галстук от Savoy, часы-хронограф Breil с ремешком из крокодиловой кожи, плащ от Paul Smith и фетровая шляпа от Paul Stuart. Он говорит:

— Привет, Дэвис.

Неожиданно для себя я начинаю перечислять имена всех восьми оленей Санта-Клауса в алфавитном порядке, и когда я умолкаю, он улыбается и говорит:

— В «Nekenieh» будет рождественская вечеринка, придешь?

Я уверяю, что приду обязательно, и иду себе дальше, кивая в пространство, а потом оборачиваюсь и ору:

— Ты урод, я очень хочу посмотреть, как ты сдохнешь, муди-и-ила, — и начинаю вопить, как баньши. Иду по Пятьдесят восьмой, колочу по стенам дорогим портфелем Bogetta Veneta. На Лексингтон еще один хор поет «Слушайте ангелов возвещающих», и я приплясываю перед ними, что-то мыча, потом я на автомате захожу в Bloomingdale's, направляюсь к первому же прилавку с галстуками, и говорю продавцу — молоденькому педику:

— Потрясающе, просто потрясающе, — поглаживая при этом шелковый галстук-шарф.

Он строит мне глазки и спрашивает, не фотомодель ли я.

— Да пошел ты к черту, — говорю я и ухожу.

…цветочные вазы и фетровые шляпы с пером, несессеры для туалетных принадлежностей из крокодиловой кожи, серебряные флаконы, щетки для волос и рожки для обуви за двести долларов, подсвечники и наволочки, перчатки и тапочки, пуховки для пудры и свитера ручной вязки, горнолыжные защитные очки от Porsche, антикварные аптекарские пузыречки, бриллиантовые сережки, шелковые галстуки, ботинки, парфюмерные флаконы, бриллиантовые сережки, ботинки, рюмки для водки, визитницы, фотоаппараты, лопаточки для салата из красного дерева, шарфы, лосьоны после бритья, фотоальбомы, наборы для соли и перца, формочки для выпечки, рожки для обуви за двести долларов, рюкзаки и наборы емкостей для хранения продуктов, наволочки…

Пока я рыскаю по Bloomingdale's, передо мной открывается экзистенциальная пропасть, что заставляет меня сначала найти телефон и проверить сообщения у меня на автоответчике, а потом — когда я уже близок к слезам и принял три гальциона (мой организм давно уже привык к таблеткам, так что они не вызывают у меня сонливости, а лишь отгоняют подступающее безумие), — броситься к стойке Clinique и купить шесть тюбиков крема для бритья. Я расплачиваюсь кредитной карточкой American Express, и попутно нервно флиртую с девушками-продавщицами, и прихожу к выводу, что причина этой страшной пустоты — во всяком случае, одна из причин, — мое поведение по отношению к Эвелин в «Баркадии» в тот вечер, хотя я вовсе не исключаю возможности, что дело в моем видеомагнитофоне, у которого барахлит запись, и я мысленно отмечаю, что мне надо бы появиться на рождественской вечеринке у Эвелин, и едва не поддаюсь искушению позвать с собой одну из девушек-продавщиц из Clinique. И надо бы почитать инструкцию и разобраться с записью на видеомагнитофоне. Я вижу девочку лет десяти; она стоит рядом с матерью, которая покупает шарф и какие-то украшения. Я смотрю на нее и думаю: «Очень даже неплохо». На мне кашемировое пальто, двубортный спортивный пиджак в клетку из альпаки, шерстяные брюки в складку, узорчатый шелковый галстук, все — от Valentino Couture, и кожаные ботинки от Allen-Edmonds.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ВЕЧЕРИНКА

Перед тем как пойти на рождественскую вечеринку к Эвелин, я зашел выпить с Чарльзом Мерфи в «Rusty's», чтобы собраться с духом. На мне двубортный четырехпуговичный костюм (шерсть с шелком), хлопчатобумажная рубашка с воротником на пуговичках от Valentino Couture, узорный шелковый галстук от Armani и кожаные туфли от Allen-Edmonds. Мерфи одет в двубортный шестипуговичный габардиновый костюм от Courreges, полосатую хлопчатобумажную рубашку и шелковый галстук-фуляр— и то, и другое от Hugo Boss. Мерфи разглагольствует о японцах.

— Они купили Эмпайр Стейт Билдинг и «Nell's». Представляешь себе, Бэйтмен? Даже «Nell's»! — восклицает он после второй порции Absolut со льдом, и это что-то пробуждает во мне. Покинув «Rusty's» и побродив по верхнему Вест Сайду, я обнаруживаю, что притаился в арке, ведущей к «Carly Simon's», — еще недавно это был модный ресторан Джи Экейла, закрывшийся прошлой осенью. Когда мимо проезжает на велосипеде курьер-японец, я сбиваю его с велосипеда и затаскиваю в арку, ноги его запутались в велосипеде Schwinn, что очень кстати, поскольку когда я перерезаю ему глотку (легко, без усилий), велосипед блокирует судороги, обычно сопровождающие эту процедуру, хоть парню и удается оторвать его от земли пять-шесть раз, пока он захлебывается собственной горячей кровью. Я открываю картонные коробки с японской едой и вываливаю их содержимое на парня, но, к моему удивлению, вместо суши и терияки, роллов и лапши соба на окровавленное, жадно глотающее воздух лицо падает курица с орехами кешью, говядина чау мейн и креветки с рисом, на вздымающуюся грудь шлепается свинина му-шу[28]], и это неприятное открытие (под руку случайно попал не тот азиат) вынуждает меня посмотреть, кому был предназначен заказ: Салли Рубинштейн. На обратной стороне квитанции ручкой Mont Blanc я вывожу: «Я и до тебя доберусь, сука», и кладу квитанцию парню на лицо. Виновато пожав плечами, бормочу: «Извини, что ли». Сегодня утром темой Шоу Патти Винтерс были Девочки-Подростки, Продающиеся За Крэк. Два часа я провел в спортзале и теперь могу сделать двести подъемов на пресс меньше чем за три минуты. Неподалеку от кирпичного особняка Эвелин я вручаю мерзнущему бомжу одно из печений с предсказанием, которые взял у разносчика, и нищий, засунув его в рот вместе с бумажкой, благодарно кивает.

— Мудак ебаный, — говорю я так, чтобы он слышал.

Свернув за угол и устремляясь к дому Эвелин, я вижу, что дом ее обезглавленной соседки Виктории Белл все еще оцеплен полицейскими лентами. Перед домом Эвелин четыре лимузина, один с работающим двигателем.

Я опоздал. В столовой и гостиной — толпы людей, желания беседовать с которыми у меня нет. По обе стороны камина стоят высокие, пышные, усыпанные мерцающими белыми огоньками ели. Играют старые рождественские песни шестидесятых в исполнении Ronettes. Бармен в смокинге разливает шампанское, глинтвейн и мартини, смешивает коктейли «Манхэттен» и мартини, открывает бутылки пино нуар Calera Jensen и шардоне Chappellet. Бутылки с портвейном двадцатилетней выдержки выстроились между вазами с пуансеттией. Длинный раздвижной стол покрыт красной скатертью и уставлен тарелками, блюдами и вазочками: жареные лесные орешки, омары, раковый суп, суп из сельдерея с яблоками, канапе с черной икрой, луковые кольца в сливочном соусе, жареный гусь с каштанами, икра в маленьких корзиночках из теста, овощные тарталетки с тапенадом, жареная утка, телячьи ребрышки с луком-шалот, гратен из ньоччи, овощной штрудель, вальдорфсский салат, гребешки, тосты с маскарпоне, суфле из белых трюфелей и зеленого чили, куропатки-гриль с луком, картофелем, шалфеем и клюквенным соусом, пирожки с изюмом и орехами, шоколадные трюфели, тарталетки с лимонным суфле и ореховый тарт-татэн. Повсюду горят свечи в серебряных подсвечниках Tiffany. И вокруг разгуливают одетые в красно-зеленые костюмы карлики с закусками на подносах (хотя я не уверен, что это не галлюцинация). Притворившись, что я их не заметил, я направляюсь прямиком в бар и одним махом выпиваю стакан неплохого шампанского, а потом иду к Дональду Петерсену, которому, как и большинству присутствующих мужчин, кто-то нацепил на голову бумажные оленьи рога. В другом конце комнаты — Дева Мария и пятилетняя дочь Дарвина Хаттона Кассандра, на которой семисотдолларовое бархатное платьице от Nancy Halser. После второго стакана шампанского я перехожу на мартини — с двойным Абсолютом, и, успокоившись, я внимательно рассматриваю комнату, но карлики никуда не исчезли.