Ничего, балаклавы наденут, никто внимания не обратит на шинели дыбом.
Вторая загвоздка, с печатями для левых мандатов и предписаний, разрешилась довольно быстро — вокруг десятками и сотнями возникали новые организации, так что заказ на несколько печатей Александровского и Екатеринославского Советов и Ревкомов выполнили без вопросов. Вот с печатями симферопольскими и вообще Таврической губернии, а уж тем более харьковскими и Совнаркома УНРС, дело чуть не встало, но Крат и Вдовиченко подняли старые, дореволюционные связи и нашли тихого мастера. Моня Нахамкес посмотрел на нас печальными глазами и переспросил на всякий случай:
— А вы точно из Харькова?
— Точно-точно, не сомневайтесь!
Он недоверчиво покачал головой, но печати исполнил на загляденье и за вполне разумную плату. Мне даже показалось, что настоящие штампы Совнаркома похуже, чем у нас.
Пока там резали печати, а Белаш и Вдовиченко готовили нашу «пехоту», я отправился посмотреть на другие рода войск.
Хозяйство Пантелея Белочуба уверенно опознавалось по облепившим все плетни ребятишкам, завороженно наблюдавшими за возней расчетов возле самых настоящих пушек.
— Орудия с передков снять!
Свеженабранные номера ухватились за балку лафета, приподняли ее, в толчее отдавили друг другу две ноги, зашипели, матернулись сквозь зубы, но с крюка сняли.
— Орудие к бою! Передок в укрытие!
Ездовой потянул за уздцы флегматичного саврасого конька, за ним стронулись остальные и уволокли двуколку за ближайший сарай.
— Куда, едрит твою! Кто походный стопор снимать будет? Чехлы, чехлы складывать правильно! Чумак, еще раз уронишь прицел — выгоню!
Один из «артиллеристов» шикнул на ржущих пацанов, а когда это не помогло, крикнул:
— Пашка! Матери скажу!
И вихрастого Пашку как сдуло.
Расчет развернул орудие и по команде выстроился рядом. Белочуб прошел кавалерийским шагом, заложив руки за спину.
— Уже лучше. Давайте, хлопцы, по порядку, кто что не так сделал?
Первый номер, тот самый, что шугал Пашку, простецки шмыгнул носом и задумался.
Я же тихонько повернул коня, чтобы еще больше не смущать учеников Пани, и легкой рысью поскакал за околицы, где упражнялась команда Дундича.
В его случае все осложнялось двойной подготовкой: в первую очередь лошадей, а уж потом людей. Но ему сильно помогали те казаки, что решили прибиться к нам после разоружения в Александровске, тем более что они сохранили своих выезженных коников.
Крестьяне к лошади привычны, многие умели ездить без седла, лошади в массе своей хозяев слушались и даже понимали некоторые команды, но дальше начиналась новое и неизведанное: осаживание — движение назад, принимание — движение боком, траверсы — движение с изгибом корпуса.
А еще повороты на месте, на шагу, на рыси, остановки с разворотом… Много чего должна уметь (и немедленно выполнять по команде!) строевая лошадь, и с ней много должен уметь всадник.
— Ну как оно? — я подъехал к Дундичу, следившему издали за работой казаков с будущими конниками.
Среди ближних я с удивлением разглядел двух матросов, и если один из них чувствовал себя в седле весьма уверенно, наверное, из сельских жителей, то второй представлял поговорку «корова на заборе», но упрямо держался за повод и выполнял команды, стиснув зубы. Дундич тоже смотрел на него и ответил не сразу:
— Ние лоше, неплохо.
— Когда уже будете готовы?
Он снисходительно хмыкнул:
— Надо све… все довести на едан э-э-э… — он поводил ладонью вправо-влево, показывая нечто плоское.
— Уровень?
— Да, уровен! Када достигнемо едан уровен, почнемо обученье по эскадронам.
Жеребец Дундича всхрапнул и перебрал ногами — все косился на моего и скалил зубы, но всадник удерживал его твердой рукой и вернул на место.
— Помощь какая нужна?
— Очена потребни штампани, — он пристукнул кулаком в перчатке по другой руке, державшей поводья, — уставы.
— Понял, будем искать.
— И деревени коньи.
Он что, Трою собрался штурмовать? Но Дундич пояснил:
— На дрвеном конью може робить сопствену гимнастику и робить са оружьем.
Ага, тренажеры! Ну, это несложно:
— Зайди в союз древообделочников, у них плотники и столяры есть, скажи, я просил помочь, они сделают. Только не жадничай, много не проси!
Он захохотал, обнажив крепкие желтоватые зубы, ловко развернул коня и бросил его с места в галоп — дальняя группа съехалась в кучу и активно размахивала руками.
Поезд вез пять сотен отборных бойцов Гуляй-Польского анархического отряда на юг. Из вагона, где ехали матросики, доносилось непременное «Яблочко», из головного — залихватская песня:
Нет, не буду я покорным,
И не буду коммунист,
Я под знаменем под черным
А потому, что анархист!
Декабрь 1917, Мелитополь
На Федоровке-Узловой последний раз пробежался по составу, проверяя готовность. Командиры подобрались, песни прекратились, но гармошка нет-нет да и разливалась веселым наигрышем.
По сторонам тянулись засыпанные снегом версты последнего перегона — холодная степь, неприютная и молчаливая. Где-то там, слева, текла Молочная и возвышалась над ней Каменная могила — нагромождение глыб песчаника, исписанных петроглифами. Наш школьный историк, большой энтузиаст, возил туда на экскурсию, но в девятом классе интересы другие: мальчики и девочки разбились на пары, попрятались в гротах и больше обжимались, чем рассматривали неолитические письмена и рисунки.
И нам тоже не до древностей, нас больше интересует новенькое содержимое военных складов Мелитополя, до которых со станции — рукой подать.
У караульного помещения стоял лютый гвалт, орали солидный господин в пальто с бобровым воротником и сопровождающие его лица, одетые весьма неблагообразно, но очень недурно вооруженные. Рожи такие, что тут же напомнили мне благословенные девяностые годы, а вот их вожак походил не то на депутата местного разлива, не то на авторитетного бизнесмена, не то просто на директора люксовой сауны.
Ор сопровождался тыканьем в различные бумажки, которые бобровый время от времени вытаскивал из пухлого портфеля, но все его потуги разбивались о спокойствие совсем молодого человека. Он стоял на крыльце караулки, придерживая обеими руками кобуру револьвера и шашку на боку, лопасти его башлыка свисали до поясного ремня, а на лице отражались усталость и скука.
Оживился он только при нашем приближении, а вот бобровый начал затухать — еще бы, из ближайших улиц подходили и строились перед караулкой взвод за взводом.
Когда нас стало за две сотни, бобровый засуетился, выхватил у молодого человека из руки бумажку, запихнул все в портфель и движением руки позвал свиту за собой.
— Стоять! — рявкнул я, когда бобровый уже сделал пару шагов в сторону и обнаружил явное намерение смыться. — Товарищ Вертельник, задержите!
Боря и его взвод деловито взяли винтовки на руку и выстроили тревожно озирающуюся группу у стены.
— Кто такие, кто послал?
— Я представитель союзного командования! — дал петуха бобровый.
— Вижу. Иностранец Панас Голобородько.
Бобрового перекосило.
— Документы!
В документах он недалеко ушел от моих предположений — Александр Терещенко, торговый агент.
— Оружие сдать!
— Я буду жаловаться союзному командованию!
— На здоровье.
Боря с шуточками и прибауточками вытряс из задержанных все до последнего патрона.
— Ступайте жаловаться, — я повернулся к молодому человеку с удовлетворением наблюдавшему всю сцену. — Мне бы командующего батальоном охраны увидеть.
— А вы кто будете?
Чтобы не запнуться, я полез за пазуху и вынул сложенный мандат.
— Ого! — присвистнул молодой человек. — На машинке, с печатью!
— А как же иначе?
— Да вот у этих, — он мотнул подбородком в сторону удравших бобрового с присными, — бумажка от руки была. Правда, на французском, но с ошибками. Так… Совнарком Украинской Народной Республики Советов… Особо уполномоченный Чрезвычайной комиссии по воинским запасам Михненко. Подпоручик Нижняковский, к вашим услугам.
