Он обернулся, задержался на месте, как будто почувствовал — сейчас будет что-то важное.

— Слушаю, — просто сказал он.

Я указал ему на лавку у стены, мы снова присели, но уже без медицинской цели — просто два человека среди тропической ночи, с комарами и лягушками.

— Куба ведь добывает немного золота. Немного — это до тонны в год. Серебра — чуть больше. Но не это важно. Представьте: из этого металла мы начинаем чеканку инвестиционных марок. Не просто в виде слитков с гравюрами, а пазлов. Каждая такая «марка» — это комплект, составленный из кусочков: одна десятая унции, четверть, половинка и целая. Всё — стандартная 917-я проба. Только форма не круглая, а как у мозаики — с выступами и выемками.

— Игрушка для нумизматов? — прищурился генерал.

— И не только для них, этим могут заинтересоваться филателисты. Было бы не плохо создать моду на этот продукт среди богатеньких… Один-два пазла каждой серии делаем крайне малым тиражом, да еще с редкой чеканкой или микрогравировкой, доступной только через покупку нескольких комплектов. Кто хочет собрать полностью — будет вынужден скупать больше пазлов. Возникает эффект коллекционной гонки. Одновременно — это чистый, инвестиционный драгметалл. То есть, даже если никто не собрал ничего — всё равно остался инвестиционный актив, который можно использовать как залог. Возможно возникнет вторичный рынок таких пазлов…

Он молчал, слушал.

— Основной рынок — Европа, Канада, немного — Австралия. Ставим ограниченный выпуск. И ещё — даём скидек тем, кто платит банкнотами мелких номиналов. Один или два. А вот это уже — материал для перепечатки. «Помощник» перепрофилирует линии на орбите, и у нас будет целый архив для нужд…

— … для нужд будущих сделок, — подхватил генерал. — И это будет не просто игра с золотом, а игра с мозгами покупателей.

— Да. Лотерея и инвестиция в одном флаконе. Золотой капитализм — по-кубински.

Он медленно выдохнул, вглядываясь в темноту сада.

— Ты становишься опасно полезным, Костя. Если Москва узнает о твоих идеях, тебя либо уволят, либо возведут в сан…

Я усмехнулся:

— Главное — чтобы не расстреляли. А всё остальное — дело вкуса.

Он встал.

— Над этим надо неспеша подумать. Но в первом приближении, мне твоя идея нравится. Но на это нужно благословение не от Рыжова, а от людей выше. Гораздо выше. И немного удачи.

— А если это проворачивать под кубинским флагом?

Ответом мне был очень тяжелый взгляд моего командира.

Он ушёл, а я ещё долго сидел под звёздами, представляя, как в Европе скупают наши «пазлы», охотясь за редкими фрагментами. А где-то в орбитальном отсеке мерно гудел 3D принтер, готовый вдохнуть вторую жизнь в американскую мелочь.

После разговора с генералом, я с Инной спустился к набережной. Жара уже сдала позиции, а влажный бриз с залива приносил с собой аромат водорослей, бензина и гаванских сигар. Волны лениво обнимали каменные плиты Малекона, уличные музыканты перебирали струны, в воздухе звучала сальса, перемешанная с легкой грустью Карибов.

На ней было простое светлое платье и тонкая шаль на плечах — ей шло быть на юге. Особенно вечером. Инна взяла меня под руку.

— Мы как будто в кино, — тихо сказала она. — Только не знаю — это драма, триллер или история любви.

— Возможно, всё сразу, — ответил я.

Мы шли вдоль старых домов, балконы которых были усыпаны бельём, как флажками на регате. Прохожие лениво обсуждали политику, бейсбол, очереди за сахаром и курс песо на чёрном рынке. На лавках сидели парочки, а в переулках пытаясь разъехаться пыхтели старенькие «Плимуты».

Я заметил его почти сразу — мужчину в бежевой рубашке и синих брюках, с газетой в руках, в который раз прошедшего мимо нас. Он не смотрел в упор, но взгляд его всё же скользил по нашему силуэту, словно отмечал ритм шагов и интонацию голоса.

Инна тоже это заметила — рука её чуть крепче сжала мою.

— Кто он?

— Возможно, просто прохожий, — ответил я. — А может — кубинский «сосед». Или тень с дипломатического фуршета.

Мы остановились у парапета, глядя, как по ту сторону залива на маяке мигают огни. Где-то там — базы, проволока, антенны, тень Америки. Здесь — кубинский гул, жёлтые фонари и подозрительность, успешно выросшая до уровня паранойи.

— Тебе здесь нравится? — вдруг спросила она.

— Здесь? С тобой — везде нравится. А вообще… — я оглянулся на город, — тут всё как будто ждёт чего-то. Как и мы.

К нам подошёл пожилой мужчина с корзинкой цветов — явно местный, может живет тут не далеко, а может и засланец. Он посмотрел на нас и, улыбнувшись, сказал:

— Una flor para la señora. (Один цветок для сеньоры.)

Инна взяла белую гардению. Я подал монету. Старик исчез, будто растворился в вечернем воздухе.

— У нас появился знакомый, — сказала она.

— Один из тех, кто не просто продаёт цветы. А может быть — наоборот.

В этот момент в ухе коротко щёлкнул нейроинтерфейс. «Друг» не стал говорить — только метнул через зрительный канал полупрозрачную пометку: «Идентифицирован. Отслеживается. Без отдельного указания не вмешиваюсь. Только наблюдение.»

Я ничего не сказал. Просто кивнул сам себе.

— Домой? — спросила Инна.

— Домой, — подтвердил я. — А завтра — снова в бой. Но только после кофе.

Мы пошли обратно, оставляя за спиной тёплую набережную, стук шагов преследующего и ощущение, что на Кубе ночь — это не время отдыха, а всего лишь смена декораций для новой сцены.

Ночь выдалась тихой. Только вдалеке лаяла собака, и в воздухе всё ещё висел аромат перезрелых плодов и свежевыстиранного белья. В комнате царил полумрак — на тумбочке тихо тикали часы, отражая на потолке огонёк от будильника. Я лежал на кровати, не спеша переберая в голове свои заметки через нейроинтерфейс. В голове ещё звучали слова генерала после сеанса — состояние у него почти как у лося в брачный период, говорит, даже спать может с открытым глазом. Значит, всё не зря. Инна вышла из ванной, укутанная в большое махровое полотенце, с сырыми волосами и влажным румянцем на щеках. Подошла к кровати и, присев, посмотрела на меня внимательно.

— Отдыхаешь? — её голос был спокойным, но с той самой, хорошо знакомой ноткой… упрёка?

— Не совсем, просто перебираю кое-что в голове, — повернул к ней голову. — Генерал ушёл довольный, состояние у него как у подготовленного астронавта. Даже не ворчал, представляешь?

Она присела рядом, поправила волосы.

— Мне тут подумалось… — она замялась. — Ты ведь не собираешься… в кадры?

Я чуть улыбнулся:

— Ты про сегодняшнее приглашение от советника?

Инна молча кивнула.

— Слушай, я не рвусь туда. Не моё это. Вся эта бюрократия, погоны, командная вертикаль. Я слишком много знаю, чтобы играть во все это.

Она заметно перевела дыхание, облегчённо вздохнув.

— Я просто боюсь, Кость… Не за то, что ты станешь каким-то другим. А за то, что тебя всё больше не будет рядом. Там ведь… другая жизнь.

Я посмотрел ей в глаза — большие, уставшие за день, но ясные, как всегда. Те глаза, в которых я находил свою точку опоры, когда всё казалось чужим и враждебным.

— Я с тобой. Всегда. И мне здесь интересней — лечить людей, ездить по ВУЗам, чем быть на службе и носить погоны. Мне и белого халата за глаза.

Она медленно улыбнулась, прижалась ко мне и прошептала:

— Тогда ты заслужил… не просто ужин.

Я успел только кивнуть, как её губы коснулись моих, и в этот момент весь свет луны, отражённый в шторе, рассыпался по нашей спальне, как по воде.

Это была ночь — мягкая, как тёплый песок на побережье, тягучая, как хороший ром, и жаркая, как день в середине кубинского лета. В такие ночи не нужны слова, только дыхание, касания и то внутреннее тепло, которое не продаётся, не передаётся, не симулируется.

Мы уснули под утро, не вымолвив больше ни слова, но поняв друг друга лучше, чем когда-либо.