— Конечно, — согласилась я.

Его пальцы осторожно прикоснулись к клавишам. Он помедлил, будто чего-то боясь, а потом вздохнул и заскользил руками по инструменту. Тихие, едва слышные звуки постепенно становились все громче, звучали все чаще, и вот пальцы уже порхают над черно-белыми клавишами, как крылья бабочки, извлекая мелодию. Эдриан закрыл глаза. Сдержанный мужчина с усталым взглядом исчез. Казалось, его лицо осветилось внутренним светом, стало мягче, моложе и живее. Его музыка говорила о чем-то далеком и прекрасном — может быть, о любви, или о надежде, или о счастье, которое делает человека чище и лучше. «О чем он сейчас вспоминает?» — подумала я, невольно любуясь. Мелодия, которую играл этот человек, вдруг разбудила в душе что-то, погребенное глубоко внутри под гнетом воспитания и благоразумия.

Эдриан закончил и посмотрел на меня, спрашивая мнение глазами.

— Вы прекрасно играете, мистер Эдриан, — произнесла я дрогнувшим голосом. — У вас талант.

— Хотите, сыграем в четыре руки? — предложил он.

— Ваше предложение очень великодушно. Но я плохо играю, — я покачала головой. — Поэтому хорошо понимаю, как играете вы. Благодарю за удовольствие.

Я склонила голову, и сославшись на обещание миссис Уилсон составить ей компанию, сбежала вниз.

Наши занятия с Генри проходили в обычном режиме. В распорядке будней появилось только одно заметное изменение: привычные прогулки в парке уступили место ежедневным прогулкам в саду. Эдриан считал, что нам не стоит ходить по улицам без сопровождения. Я же спорила с ним, доказывая, что маленький светловолосый мальчик отпугнет любых недоброжелателей. Но переубедить отца Генри мне пока не удавалось.

Уже дважды с момента моего переезда Эдриан и Генри уезжали в субботу с ночевкой к бабушке мальчика, по пути завозя меня в Тихий переулок — радовать отца и решать хозяйственные вопросы. А пару раз мы ходили гулять втроем: Генри шествовал посередине между мной и Эдрианом, счастливый от общества двух близких ему людей.

Вечера мы обычно проводили, сидя в гостиной. Даже миссис Уилсон иногда к нам присоединялась, хотя чаще она уходила в сад, благо вечера еще были светлыми. Иногда я смотрела, как отец и сын играют в шахматы, а иногда усталый Эдриан молча сидел, глядя, как играем мы с Генри и я неизменно проигрываю мальчику, а он улыбается, довольный своим победами.

Не только Генри, но и его отец любил, когда я читаю вслух. Они слушали меня с одинаковым вниманием. В такие моменты я часто ловила на себе задумчивый взгляд Эдриана. Наверное, он вспоминал о жене, представляя, что это она могла бы сейчас читать его сыну.

Все чаще я присутствовала на музыкальных занятиях, в конце которых, устав разучивать гаммы, Генри уступал отцу инструмент. Тогда Эдриан играл нам обоим, превращаясь в другого человека и вызывая смутные чувства, о которых я старалась не думать. Занятия артефакторикой с Джеймсом я тоже посещала. Они были интересны, но, в отличие от музыкальных, не трогали моего сердца.

Правда, на хозяина дома мы с мальчиком могли рассчитывать только тогда, когда у Эдриана были «хорошие» дни, как мы называли их с Генри. Бывали и «плохие». В такие он приходил с работы особенно уставшим, отказывался от ужина, садился в гостиной, закрывал глаза и сидел молча. До того, как я переехала на Зеленую Аллею, я не понимала, насколько часто происходит подобное. А возможно, «плохие» дни просто теперь наступали чаще.

Как-то вечером я не выдержала и прервала его уединение.

— Можно я спрошу, мистер Эдриан? — осторожно произнесла я, опускаясь в соседнее кресло.

— Если я не разрешу, вы не спросите? — ответил он едва слышно.

— Все равно спрошу, просто мне будет еще более неловко.

— Что вы хотите узнать?

— Миссис Уилсон говорила, что вы ездили к виталистам на север.

Он открыл глаза и с усилием поднял голову.

— Мне не очень хочется вспоминать об этом.

— И все же. Что вам сказали маги жизни?

Эдриан вздохнул:

— Что они не хотят помогать и не станут этого делать, но даже если бы захотели, это было бы очень сложно.

— Почему и насколько сложно?

— Виталистка, которая искалечила меня и Генри, оставила в наших аурах прорехи, через которые уходит жизненная сила. Эти прорехи устранить непросто. Вы представляете себе, как выглядит человеческая аура?

— Да, но лучше объясните еще раз.

— Аура имеет оболочку, которая состоит из нитей жизненной силы, сплетенных в сложный узор. Прореха образуется, когда нити рвутся. В нашем случае это произошло оттого, что виталистка, как бы приклеившаяся к нам для вытягивания жизненной силы, умирая, потянула с собой в посмертие часть оболочки наших аур. Соединить оборванные концы нитей друг с другом невозможно. Но виталист может сшить края своими нитями, которые он совьет, преобразуя свою магию. Создавать такие нити сложно, но возможно — большинство магов жизни на это способны. Гораздо труднее использовать нити по назначению. Представьте, что вам нужно залатать дырку на подоле платья. Одной рукой вы соединяете ее края, а второй шьете. У виталиста нет рук — есть только поток силы, который нужно мысленно разделить на две части, заставив каждую выполнять свою роль: одну — соединять, вторую — вить нити и шить. Проводить такие манипуляции могут уже немногие. И самое сложное — зашив дыру, завязать тугой, но аккуратный узел, не оборвав при этом созданную нить раньше, чем нужно, и не стянув края сверх необходимого, чтобы не появились складки на ауре. Ведь любые неровности оболочки — это в последующем болезни и недомогания для того, чью ауру восстанавливали. На все это нужны огромный опыт или врожденный талант, с которым рождаются единицы. Кроме того, это чрезвычайно трудоемко, потому что требует длительной концентрации и огромного резерва, из которого будут формироваться новые нити ауры.

— Я понимаю, мистер Эдриан. При этом нельзя зашить часть дыры, даже завязав узел, — оставшаяся часть прорехи с большой вероятностью быстро увеличится из-за того, что на нее будет приходиться повышенная нагрузка, или порвется узел в линии перехода, которая будет слабым местом.

— Сразу видно опытную швею, — слабо улыбнулся он. — При этом прореха в ауре Генри гораздо меньше, чем в моей. Сильный виталист при большем желании мог бы ему помочь. Два слабых — нет, потому что возник бы конфликт жизненных сил.

— Я слышала о случаях, — осторожно заметила я, — когда два виталиста объединялись цепочкой. Один вливал свою силу в другого, а этот другой преобразовывал, усваивал силу и вливал в третьего. Это позволяет избежать конфликта сил.

— Я тоже читал об этом, мисс Теодора, но это само по себе сложно и доступно, насколько я знаю, только родственникам.

— Значит, помочь Генри — реально, — подвела итог я. — А вам?

— Мне — нет.

Я замолчала, глядя в сторону.

— Вы опять меня жалеете? Не надо. Я пытаюсь не терять надежду. Возможно, что-то изменится в будущем, и я до этого доживу. Надеюсь, хотя бы удастся помочь Генри.

Он через силу улыбнулся:

— Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем. Например, о Джеймсе.

— О Джеймсе? — удивилась я, с трудом пытаясь переключиться. — Что хорошего в Джеймсе?

Эдриан посмотрел на меня внимательно.

Я вдруг вспомнила:

— Точно! Я как раз хотела сказать вам новость.

— Какую? — подобрался он.

— Ваш брат нашел нам кота!

— Какого кота? — опешил Эдриан. Вероятно, разговора о животных он ожидал меньше всего.

— Кота, — покивала я. — Мы же говорили с вами. Вы обещали подумать на счет желания Генри.

— Я еще не успел, — повинился он.

— У вас было достаточно времени, — я укоризненно взглянула на него. — Мы с Генри решили, что молчание — знак согласия, и попросили мистера Джеймса найти нам питомца. Он был на этой неделе на Королевской выставке кошек. Как раз сейчас проходит в городе. И присмотрел нам животное: породистого короткошерстного котенка.

— Нам как раз не хватает забот о коте, мисс Теодора, — сказал Эдриан, — для полного счастья.