Тысячи формальностей, которые невозможно исполнить, позволяют обвинить кого угодно в чём угодно, так что в России никто не отвечает за свою вину, зато всякого можно осудить за вину другого.

Зато в степень догмата возведена безответственность полиции, а слово «полиция» в мнении народа стало синонимом отъявленного грабежа, взяточничества, насилия и произвола.

Всякое справедливое дело в России может быть проиграно, а беззаконное — выиграно.

Нет в России человека более ненавистного, чем граф Панин: половина страны почитает его врагом отечества, половина — признаёт за сумасшедшего.

Саша подумал, что пройдёт три-четыре десятка лет, и сам автор заслужит от россиян точно такое же отношение.

«Систематически обманывая государя и обеспечив себя личными отношениями к тем людям, которые близки к престолу, — Панин не боится правды, потому что официальная правда в руках его», — заключал Победоносцев.

Словно о себе пророчествовал!

Кроме обличительного пафоса и предложения вернуть Сенату полномочия надзорного органа, памфлет содержал ещё одно вполне разумное предложение в либеральном духе: разделись должности министра юстиции и генерал-прокурора — главы Сената, как, собственно, и было до реформы Александра Первого.

Разумеется, если Сенат и министерство юстиции возглавляет один и тот же человек, смешно оживать от Сената привлечения к ответственности министра юстиции.

Саша дочитал «Голоса из России», отложил книжку и задумался. Стоит ли вообще в это ввязываться? Так ли плох Панин, чтобы срочно лоббировать его отставку? Или с принятием новых судебных уставов он всё равно потеряет должность?

Победоносцев уехал в Москву, поскольку его лекции планировались только с осени, так что Саша сел за письмо.

'Любезнейший Константин Петрович!

Я прочитал ваш текст в известном вам издании.

Вы прекрасно пишите. Я верю в вашу искренность, однако не могу считать информацию достоверной, если она не подтверждена несколькими независимыми источниками.

Наведу справки.

Я из той категории людей, которых вы критикуете: хочу системных реформ и верю в институты. Но это не значит, что я не буду ничего делать, пока нет возможности перестроить всё сверху донизу.

У меня весьма ограниченное влияние на принятие решений, но, если всё действительно настолько плохо, попытаюсь исправить ситуацию.

Ваши идеи о роли Сената и разделении должностей министра юстиции и генерал-прокурора показались мне разумными.

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Саша задумался о независимых источниках. По большому счёту их всего четыре: «Колокол», «Голоса из России», «Полярная звезда» и «Под суд!» (приложение к «Колоколу»). А так как у всех один издатель, то и источник можно считать единственным.

Подцензурные издания несколько разнообразнее, но они о Панине не напишут.

Остаются опросы населения.

Первым делом Саша спросил о Панине, понятно, у Строганова. Хотя этот источник тоже нельзя было считать независимым: именно он Победоносцева и рекомендовал. Зато у Сергея Григорьевича была репутация умеренного консерватора.

Строганова он застал у Никсы и был приглашён на чаепитие.

— Сергей Григорьевич, а что за человек Панин? — спросил Саша, практически без предисловия.

— Виктор Никитич? — уточнил Строганов.

— Тот, который министр юстиции.

— Виктор Никитич, — улыбнулся Никса.

— Он не родственник тому Панину, который участвовал в убийстве Павла Петровича? — поинтересовался Саша.

— Никита Петрович — его отец, но он не участвовал в убийстве, — заметил Строганов. — Поскольку был выслан из Петербурга.

— А в заговоре?

— Да, — вздохнул Строганов. — Был одним из основных заговорщиков.

— Значит, сын, — заключил Саша. — Очень интересно. Каков он министр?

— Формалист, противник реформ, сторонник тайного, письменного судопроизводства, — сказал Строганов.

— Взятки берёт? — поинтересовался Саша.

— Нет, — усмехнулся Строганов. — Ему незачем. Он весьма богат.

— Странно, — протянул Саша, отпивая чай, — система очень коррупционная.

Самое интересное, что Победоносцев в своем памфлете писал примерно тоже самое: незачем Панину брать взятки.

— Почему коррупционная, Александр Александрович? — спросил Строганов.

— Потому что тайная. Во тьме очень удобно подмазывать и давать на лапу. Панин любит власть?

— Пожалуй, — кивнул Сергей Григорьевич.

— Тогда понятно. Видимо, там взятки берут все остальные. А Панин получает удовольствие от сознания того факта, что любого всегда можно прищучить.

— Тяжбы иногда тянутся годами, — признался Строганов, — дело могут по три-четыре раза возвращать в Сенат.

— Угу! — усмехнулся Саша. — А если вдруг не вернули, значит, подмазали. Как там качество принятия решений? Имеют они отношение к справедливости?

— Не всегда, — вздохнул Строганов. — Вы где-то в «Колоколе» об этом читали?

— Нет, не в «Колоколе». Но премного наслышан. Чем ещё Виктор Никитич знаменит?

— Принципиальный противник адвокатуры, считает, что опасно распространять знание законов вне круга лиц служащих.

Саша вспомнил, как на закате Совка покупал с рук Уголовный кодекс РСФСР, ибо в магазинах он не водился.

Конечно, зачем народу знать закон? Он же тогда сможет понять, как защищаться.

— Противник крестьянской эмансипации, — продолжил Строганов, — противник отмены телесных наказаний, противник гласности, сторонник того, чтобы крестьяне могли распоряжаться своим недвижимым имуществом только с согласия помещиков.

— Понятно, — усмехнулся Саша. — В общем, пробы негде ставить.

— Ну, зачем вы так! Виктор Никитич во многом прав: русский народ ещё слишком тёмен и не образован, не готов ни к свободе, ни к самостоятельности.

— Народ, Сергей Григорьевич, никогда к свободе не готов, зато потом неожиданно оказывается, что готов к революции.

— Не один Панин виноват, — сказал Строганов. — У нас весьма запутанное законодательство. Свод законов насчитывает 15 томов.

— Что надо менять систему и так понятно, — сказал Саша. — Вопрос в том, может ли отставка Панина прямо сейчас немного улучшить ситуацию.

Строганов покачал головой.

— Думаю, его некем заменить.

— Почему не Чичерин?

— Я думал вы скажете: Победоносцев, — улыбнулся Строганов.

— Константин Петрович, конечно, не дурак, — сказал Саша. — Но мы виделись один раз. И читал я его немного.

— Чичерин — кабинетный учёный, — сказал Строганов. — У него нет опыта работы в министерстве.

— Так может оно и к лучшему? — предположил Саша. — Чтобы разрушить бюрократический механизм, нужен человек, не заражённый этой болезнью. Можно сначала товарищем министра. Пусть изучает сии авгиевы конюшни.

Как человека из Московского университета Чичерина можно было считать человеком Строганова, так что Саша рассчитывал на некоторое сочувствие.

— Вряд ли государь согласится, — сказал Сергей Григорьевич.

— Почему? Папа́ не Александр Павлович, он к убийству Павла Первого отношения не имеет, так что Паниным ничем не обязан и ни на каком крючке не висит. И они с Паниным явно не единомышленники. Зачем папа́ его держит?

— Панин готов беспрекословно исполнять волю государя, даже если с ней не согласен, — объяснил Строганов.

— Человек-машина, — усмехнулся Саша.

— Он весьма образован и изысканно вежлив, — заметил Строганов. — Правда, несколько высокомерен.

— Даже по отношению к вам, Сергей Григорьевич?

— Строгановы из купцов.

— А Панины из убийц, — заметил Саша.

— Панины служили воеводами, стольниками и думными дворянами ещё при Иоанне Грозном, — вмешался Никса.

— Это не делает Виктора Никитича больше соответствующим занимаемой должности, — возразил Саша. — Папа́ в курсе того, что творится в министерстве юстиции?

— Ну, конечно! — ответил Строганов.

Может, и памфлет Победоносцева царь читал. Но видимо не знал, кто автор.