— А тебе не кажется, что это только облегчит их отделение?

— Понимаешь, всякая революция происходит только тогда, когда революционеры готовы пожертвовать жизнью ради результата. Если и так сытно и свободно, мало кто решится жертвовать собой ради абстрактных идей, вроде национального самоопределения и «от моря до моря». Силовой метод у нас останется на крайней случай. Я не считаю, что им надо позволять иметь свою армию. Защита внешних границ — это имперское дело.

— То есть сохранить только династическую унию?

— Не уверен, что получиться. Они же во времена независимости избирали короля. Если им позволить это — могут не избрать королём польским российского императора. Если нет — обида останется. Может быть, дать им избирать премьер-министра? А у российского императора останутся примерно права английского короля в Канаде. И права верховного главнокомандующего. Не знаю, устроит ли их этот вариант.

— Это мало отличается от «отпустить совсем».

— Отличается. Хотя бы в плане народного восприятия. Это не будет восприниматься как утрата территорий.

— За Польшей могут последовать остальные.

— Могут. Не спорю. Это ещё одна причина того, почему я против «отпустить совсем». Вообще, хорошо бы попросить Горчакова сделать какой-нибудь доклад о польских делах. Мне не хватает информации. Например, мне бы не помешала подробная биография того же Совиньского. Что их в нём так цепляет? Детство, отрочество, юность. Где учился, где служил, где воевал.

— На стороне Наполеона он воевал, — поморщился папа́. — И потерял ногу в Бородинском сражении.

— Отлично! Ты одной фразой прояснил дело. Значит, не просто польский генерал, выбранный мятежниками, но и участник похода революционной Франции. Значит, можно надеяться, что французский уровень гражданских свобод их устроит. Даже, есть это диктатура Наполеона Третьего.

— Я поручу Горчакову подготовить доклад.

— Спасибо! Я ещё прошлой зимой об этом думал. Мой косяк. Отвлекли другие дела.

— «Косяк»! — усмехнулся папа́.

— Да, ещё мне нужен репетитор польского языка.

— С осени, — пообещал папа́.

— Время ещё есть, — согласился Саша.

— Ты в своей книге пишешь, что все империи рухнут.

— Есть нюансы. Через 150 лет останутся два вида государственных объединений, которые в некотором приближении можно считать империями. Во-первых, это США и Евросоюз. Они разные, но их роднит наличие полного набора гражданских прав и свобод. В США есть единый президент, единая армия, единые федеральные спецслужбы, вроде ФБР (я об этом писал). Но в остальном штаты относительно независимы от центра. У каждого даже есть своё законодательства. И, если ты набедокурил в одном штате, у тебя есть шанс остаться безнаказанным, если ты сбежишь в другой, где твои художества не криминализованы.

Евросоюз куда более вязкое объединение, где страны практически независимы друг от друга и кое-где даже сохраняются границы между ними, но есть некие общие органы управления, общий европейский парламент и общая валюта: евро.

— А второй вид? — спросил отец.

— Во странах второго вида мне бы крайне не хотелось жить. В первую очередь на ум приходят Китай и Иран. Они сохранят свои провинции, но ценой радикального отказа и от прав, и от свобод. В Китае будет бурное развитие технологий. Да, я это люблю, но не в такой обстановке. Я бы всё равно не стал туда переезжать ни за какие деньги. Не знаю, сколько продержатся. Через 150 лет ещё будут стоять. Но я бы не хотел подобной автократии с уклоном в тоталитаризм для России. Не думаю, что империя важнее свободы.

— Если бы не твой пророческий дар, ты бы уже сидел на гауптвахте, — заметил отец.

— Говорю, как есть. Извини.

— Я тебя за тем и позвал, — заметил царь.

— Меня одно поражает до глубины души, — признался Саша. — У нас под боком, в Польше, происходят события, которые могут определить нашу историю на ближайшие сто лет, а все газеты озабочены скандалом на концерте Иоганна Штрауса. Положительно, мы не знаем, куда смотреть.

— Я бы тоже не придал этому значения, если бы не твоё письмо, — сказал папа́. — Толпа на похоронах и осквернение могил. Не Бог весть какие события!

Утром во вторник 12 июля пришла телеграмма из Москвы.

'В. И. Выс-во!

Приезжаю Петербург завтра утренним поездом.

Ваш Петрашевский М. В.'

И это означало, что телеграмма до Красноярска дошла.

— Я должен его встретить, — сказал Саша Гогелю.

— Это совершенно невозможно, Александр Александрович! — опешил гувернёр. — Вы собираетесь встречать политического преступника?

— Он прощён. И папа́ лично разрешил ему вернуться.

— Он не принял прощения и хочет пересмотра приговора!

— Не суть, — возразил Саша. — Отец не возражает.

— Это не соответствует вашему статусу!

— К чёрту статус! Я пригласил человека на работу!

— Вы его или он вас? Кто кого должен встречать?

Саша вздохнул.

— Я могу встретить, — предложил Гогель с видом человека, бросающегося на амбразуру.

— Думаю, что Михаилу Васильевичу и в Сибири надоели люди в погонах, — возразил Саша.

— Я не в голубом мундире, — заметил гувернёр.

— Я и так не знаю, как перед ним оправдываться за то, что его жалоба в Третьем отделении, а не в Сенате.

— Это не ваша вина, — возразил Гогель.

— Господа революционеры обычно не разбираются в таких тонкостях.

— Александр Александрович! Вы, оказывается, прекрасно понимаете, с кем имеете дело.

— Это не отменяет моей обязанности хоть как-то компенсировать совершенную в отношении него несправедливость.

— Я полностью возьму вину на себя, — пообещал Гогель.

Наступило утро среды.

Гогель отчитался, что Петрашевского встретил.

Покачал головой, вздохнул и поморщился.

— Не понравился вам Михаил Васильевич? — поинтересовался Саша.

— Вы сами увидите, — сказал Гогель. — Он приедет сегодня вечером, если вы готовы его принять.

— Готов, конечно, — кивнул Саша.

— Я так и сказал.

— Надеюсь, ничем его не обидели?

— Даже довёз до дома.

— Где он остановился?

— У литератора Достоевского.

Понятно, подельники.

— Адрес записали, Григорий Фёдорович?

— Да, конечно.

И гувернёр протянул ему листок бумаги:

«3-я рота Измайловского полка, дом 5. Доходный дом действительного статского советника Никифора Алексеевича Палибина, кв. 10».

С января адрес не изменился.

Вечером Петрашевский приехал в Петергоф.

И Саша понял, что так возмутило Гогеля.

Михаил Васильевич был среднего роста и весьма полный. Глаза имел большие, чёрные, немного навыкате. И был почти лыс, зато сзади опускались на воротник длинные чёрные пряди. А подбородок украшала огромная борода с проседью. Воистину, как у Карла Маркса. Ассоциация эта Саше решительно не нравилась, но борода выдавала здесь либо старообрядца, либо оппозиционера, ибо и в армии, и на государственной службе до сих пор была запрещена.

Ну, да! Для раскольника свидетельство веры, для революционера — пощёчина общественному вкусу и личный мятеж.

Саша прикинул, что лет Петрашевскому примерно столько же, сколько папа́, но выглядел Михаил Васильевич значительно старше. Каторга, конечно.

Одет гость был в чёрное. Не самое новое. И сюртук, и жилет, и брюки — всё весьма потёрто. Петрашевский, может, и хотел бы одеваться франтом, но не умел. Даже модный галстук-хорват предательски съехал в сторону.

Аккуратный и подтянутый генерал Гогель смотрел на вот это всё с нескрываемым презрением.

Саша ожидал увидеть старого интеллигента, но лицо казалось простоватым, хотя черты мягкими и приятными, даже довольно правильными.

Он встал и подал гостю руку.

— Очень рад знакомству!

Гувернёр только вздохнул.

Саша обернулся к нему.

— Григорий Фёдорович, мне кажется, вам вряд ли будет интересен наш разговор.