— Видимо, ты мне и рассказал.

— Саш, ты не был в этой комнате. Это кабинет Санни, она вообще редко сюда приглашает, даже родственников. И я тебе точно об этом не рассказывал.

— Мне бы твою память!

— Мне бы твою…

— Художественные альбомы есть, — сказал Саша. — Я их иногда смотрю.

— Да, говорят, собираются станцы перефотографировать, — сказал Константин Николаевич, — только ещё не перефоторграфировали. И изданий нет.

— Дядя Костя, ну, ей богу! Что мне стоит в духе в Ватикан слетать!

— Вот именно! — сказал дядя Костя.

И сел на диван.

— Что там будет через 150 лет в станцах Рафаэля? — поинтересовался он.

— Станцы Рафаэля, — сказал Саша. — Те же самые, на прежнем месте.

— А во владении папы останется один квартал Рима, как ты пишешь.

— Не знаю, сколько там кварталов, но мало. Папский дворец, в котором станцы, останется папским дворцом. Копии делали для тебя? Или для тёти Санни?

— Для Павла Петровича, один итальянский мастер. Дед привёз их из своего европейского путешествия.

— Наверное, прадед хотел выглядеть философом, судя по «Афинской школе», — заметил Саша, — а в историю вошёл самодуром и солдафоном.

— Это не вполне справедливо, — возразил Константин Николаевич, — как минимум, ещё главой Мальтийского ордена.

Подали чай. В великолепном синем сервизе с античными фигурками и золотой каймой.

— Саша, — сказала тётя Санни, — а что ты знаешь про моего будущего ребёнка?

— Ровным счётом ничего, — улыбнулся Саша, — даже не знаю, мальчик это или девочка.

— Что тебе нужно для твоих предсказаний? — спросила Александра Иосифовна. — Может быть, руку положить на живот?

— Мне нужно имя, — сказал Саша. — Но я что-то смогу сказать только, если ваш ребёнок оставит след в истории.

— Мы ещё не решили, как назовём, — сказал дядя Костя.

— Значит, не сейчас.

Саша отпил чаю и принялся за клубничное варенье.

— Дядя Костя, а мы Аляску продавать собираемся? — спросил он.

— Эээ… — сказал дядя Костя.

— Ну, что мне стоит слетать в духе на заседание Госсовета! — улыбнулся Саша.

— Я ему сказал только про ревизию, — признался Никса.

— Никса, дважды два равно четыре, — заметил Саша. — На Аляску отправляют ревизию, при этом банковый кризис, денег в казне нет, а значит они очень нужны, поскольку «наше положение ужасное».

— Прекрасная у тебя память, — заметил дядя Костя. — Да, положение страшное.

— Работает финансовый комитет по займу, — продолжил Саша, — потому что нам срочно надо перекредитоваться. А вот Североамериканские штаты уже прикупили Луизиану, а потом взяли на себя долги присоединённого Техаса. Так что, может, и Аляску прикупят.

Дядя Костя молчал.

— Твоя идея, да? — поинтересовался Саша.

— Саша! Аляска убыточна! У нас больше денег уходит на то, чтобы её удержать, чем она приносит. А Североамериканские штаты постоянно округляют свои владения. Саш! Они возьмут у нас эти колонии, и мы не сможем их вернуть!

— Чемодан без ручки, понимаю, — сказал Саша. — И сколько дают за неё? Хоть миллионов семь дают?

— Пока пять. Им тоже не особенно нужна эта ледяная пустыня.

— Понятно. Зато мы платим маэстро Иоганну Штраусу, как я слышал, по 22 тысячи рублей в год: три министерских оклада.

— Скорее, два, — заметил Константин Николаевич.

— Тоже ничего. Он хоть окупается?

Дядя Костя слегка завис.

— Вроде да…

— Замечательно! — усмехнулся Саша. — Сколько стоит билет?

— Головнин что-то говорил про рубль за вход…

— Это твой секретарь?

— Да, — с видимым отвращением проговорила тётя Санни, — секретарь.

— Ок, — сказал Саша. — Вместимость нового зала, как я слышал 3000 мест. Сколько раз в неделю выступает маэстро?

— Не знаю, — признался дядя Костя.

— Шесть раз в неделю, — сказала тётя Санни.

— Что бы я без тебя делал! — восхитился Саша. — Итак прикидываем… Сколько длится сезон? Четыре месяца?

— Да, — кивнула Александра Иосифовна, — Примерно с середины мая до середины сентября.

— Ну, грубо считая, 100 дней. 3 тысячи рублей в день, по минимуму. Ибо рублёвые билеты, наверняка, самые дешёвые. Аншлаг у него всегда, как я понимаю. 300 тысяч рублей в год. Из них 22 тысячи рублей маэстро. Даже, если остаётся за вычетом прочих расходов тысяч 250 — всё равно ничего так. В десять с лишним раз больше вложенного.

— По сравнению с долгом в 20 миллионов — это всё равно капля в море, — заметил дядя Костя.

— С миру по нитке — нищему рубаха, — сказал Саша. — Штраус что один такой? Мы не наскребём по миру 100 Штраусов?

— Штраус — один, — возразила тётя Санни.

— Король вальсов — один, — согласился Саша. — Но есть предприниматели Нобель и Краузкопф, есть учёные Якоби и Ленц, а в Австрии живёт врач Земмельвейс, который снизил смертность рожениц в своей клинике до еле заметных процентов. Как тебе снижение детской смертности в разы? Причём обойдётся гораздо дешевле Штрауса.

— Им всем надо сначала платить, — заметил Константин Николаевич, — а потом уже их затеи что-то принесут.

— Разумеется, в бизнес надо сначала что-то вложить, а потом уже ждать прибыли, — согласился Саша. — Но кредит, дядя Костя, ты меня извини — это договор кретина с бандитом.

Константин Николаевич хмыкнул.

— И кретины здесь мы…

— А бандиты — лондонские банки.

Константин Николаевич достал из ящика письменного стола капитанскую трубку и вознамерился набить её табаком.

— Дядя Костя, при беременных нельзя курить, — заметил Саша.

— Чтоб тебя! — воскликнул Константин Николаевич.

И бросил трубку на стол.

— Саша, а что за Земмельвейс? — спросила тётя Санни.

— Врач-акушер, венгр по происхождению, сейчас работает то ли в Вене, то ли в Будапеште. Основоположник асептики, которую мы сейчас применяем с Пироговым в хирургии. Точнее, Николай Иванович применяет. Земмельвейс заставил своих подчинённых перед тем, как принимать роды, мыть руки хлорной известью, и смертность от родильной горячки упала раз в 20–30.

— Интересно, — сказала Александра Иосифовна и посмотрела на свой живот.

— Это тот самый метод, который позволил Пирогову снизить смертность после операций в несколько раз? — спросил дядя Костя.

— Он самый, — кивнул Саша. — Но до родильных отделений у нас руки не дошли. Здесь надо гореть этим делом, чтобы преодолеть сопротивление консервативного медицинского сообщества. А Пирогов — хирург, а не акушер.

Тётя Санни задумалась.

— А мы разбазариваем людей! — продолжил Саша. — Вот на кой хрен Штраусу не дали жениться на его Ольге? Это бы привязало его к России.

— Родители отказали, ты же слышал. Это их право.

— Почему мы вспоминаем о правах только, когда речь идёт о правах рабовладельцев?

— Тебе бы в «Колокол» писать, — заметил Константин Николаевич.

— Так уже! — усмехнулся Саша. — Папа́ не даёт, так что пока пытаюсь в «Современник» и твой «Морской сборник».

— Она не рабыня, но они родители, — заметил дядя Костя. — Это их права, они записаны в законе, и мы ничего не можем поделать.

— Правда? — усмехнулся Саша. — А если папа́ придёт к этим высокомерным господам и скажет: «Для вашей дочери есть отличная партия: граф Штраус Иван Иванович. Вы как?»

Дядя Костя рассмеялся.

— Ну, какой граф, Саша! Он даже не дворянин! Он всего лишь капельмейстер.

— Папа́ не может сделать его графом?

— Саша, это смешно! Ну, какой он граф!

— Чем он хуже поповского сына Сперанского?

— Сперанский оказал неоценимые услуги России.

— Услуги разные бывают. Сотни тысяч рублей доходов в казну — тоже неплохая услуга. Кто известнее в мире: Штраус или Сперанский?

— Это вообще не при чем.

— Ну, конечно! У России свой путь! Хорошо, не настаиваю на графском титуле. Папа́ не может сделать его дворянином?

— Это против правил. Дворянство дают чины и ордена.