Так титул «Богдыхан», употреблённый титулярным советником Ястржембским по отношению к деду, в переводе с монгольского означает «священный государь» и никак не может быть оскорблением величества. Сравнение же России с Китаем также никак нельзя считать уничижительным, ибо китайская нация обладает древнейшей историей и культурой, что понимала ещё Екатерина Великая.

Главным образом, осуждённым вменялись «преступные» рассуждения о религии и правительстве и недонесение о письме Белинского, которое, как я указал выше, ничего преступного не содержало.

Там не очень хорошо про православную церковь, которая «всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма» и наше духовенство, которое «никогда ничем не было, кроме как слугою и рабом светской власти».

Но посмотрим на диспозиции статей 142 (Богохульство) и 144 (недонесение о богохульстве) части пятой первой книги Свода Военных Постановлений, вмененных осуждённым по делу Петрашевского.

В первой действительно упоминается хула на православную церковь, но в контексте богослужения, таинств и святого писания, а никак не её социально-политической роли. Потому что критика последней может относится только к служителям церкви, а никак ни к ней самой. А духовенство в этих статьях не упоминается вовсе.

О Христе же Белинский высказывается весьма почтительно: «Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения».

Конечно, несколько спорно записывать Христа во французские революционеры, но явно лестно с точки зрения автора.

И ещё: «Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, — тот носит Христа в груди своей и тому незачем ходить пешком в Иерусалим».

Так что вменение чтецу и слушателям письма Белинского статей о богохульстве я считаю не соответствующим букве и духу отечественного законодательства.

Был ещё доклад Толля о вреде религии, сделанный в атеистическом духе, который тоже многие слушали. Однако те или иные философские рассуждения и поношение — не одно и тоже, а по нашим законам наказуема именно хула.

Здесь надо заметить, что сам Михаил Васильевич Петрашевский, будучи опытным юристом, был куда осмотрительнее в словах, чем его посетители.

Это ему и не вменялось. А судили его за намерение организации тайного общества, которое так и не осуществилось, что было установлено следствием, и недонесение о планах Черносвитова о восстании в Сибири и цареубийстве, которые так и не были доказаны, а Черносвитов не осуждён, хотя и оставлен в подозрении.

Поэтому и Петрашевского за недонесение осудить было нельзя из-за недоказанности основания для доноса.

Более того, по-моему, Петрашевский считал Черносвитова провокатором и потому возводил на него напраслину.

Из словесных «преступлений» Петрашевскому можно поставить в вину разве запись, найденную в его бумагах, где он называет Христа «известным демагогом, несколько неудачно кончившим свою карьеру».

Острота, на мой взгляд, весьма легковесная, циничная и не красит автора.

Однако нет никаких свидетельств того, что он кому-то показывал этот листок или произносил вслух на нём написанное.

А богохульство, по смыслу статей, должно быть произнесено, как минимум, при свидетелях.

Второе высказывание Петрашевского, за которое его клеймит преступником военно-судная комиссия было произнесено на дне рождения Фурье 7 апреля 1849 года: «Мы осудили на смерть настоящий быт общественный, надо же приговор наш исполнить».

Что именно больше всего раздражало Петрашевского в общественном быте, ясно из других его показаний и свидетельств агента Антонелли: Петрашевский ратовал за освобождение крестьян и судебную реформу.

И кто же теперь, прямо сейчас, исполняет этот приговор? Кто планирует освободить крестьян и провести судебную реформу? Кто делает то, о чём только говорил Петрашевский?..'

«Кто исполняет приговор худшему, что ещё живо в нашем общественном устройстве? — продолжил Саша. — Это тот, папа́, кого в будущем назовут отцом Эпохи Великих реформ, и кому я имею честь приходиться сыном».

Свой отзыв Саша передал папа на утренней прогулке примерно через неделю после рождения Дмитрия Константиновича и проекта высших женских курсов, набросанного на террасе дачи Ольденбургских.

За это время принц успел назначить Земмельвейса главным врачом Мариинской больницы, выделить ему прямо в больнице приличных размеров квартиру, набросать уставы двух вариантов курсов и даже подсунуть их Ковалевскому.

Саша понял, что не ошибся в выборе союзника.

— Ты действительно прочитал все 9000 страниц? — удивился царь. — За неделю?

— Я-то прочитал. А вот военно-судная комиссия — что-то я сомневаюсь, и генерал-аудиториат — тем более.

— Да?

— Думаю, что поленились. Хотя это не так много, учитывая всякие разные описи, которые годятся только как справочный материал. А показания очень интересные.

— И почему ты думаешь, что не прочитали?

— Потому что приговор опирается на совершенно пустой доклад Липранди, а не на материалы следствия, где море фактов.

— И что в твоём отчёте, если кратко?

— Увы, всё гораздо хуже, чем я думал. Не только Петрашевский совершенно прав во всём, что касается форм и обрядов судопроизводства, содержание ничуть не лучше формы.

И Саша кратко пересказал доклад.

— Так что человек сослан в Минусинск в основном за то, что ты делаешь или собираешься сделать.

— Не только за это.

— Возможно, я чего-то не знаю, — предположил Саша. — Но, если бы не было приговора к бессрочной каторге ровно за это, не было бы и Минусинска.

Папа́ заглянул в конец доклада и усмехнулся.

— Значит, «Эпоха Великих реформ»?

— Да, — кивнул Саша. — А я редко ошибаюсь.

— Пока ни разу, — признал царь.

— Дело харьковских студентов ровно такое же.

— Там был заговор, — заметил папа́.

— Был заговор в форме словоблудия, закрытый несколько лет назад.

— Ладно, — поморщился царь. — Оставим эту тему. Знаешь, я твою книгу дочитал.

Саша внутренне напрягся.

— И что ты думаешь?

— Она совершенно безумна, — сказал царь. — О широкой публикации даже речи быть не может.

— Насколько я помню, дядя Костя не счёл главу о флоте такой уж безумной…

— Да, и тут же попросил денег на железные корабли. Не всё безумно. То, что не безумно, то опасно. И не только потому, что твои идеи могут оказаться в руках наших врагов. Политически опасно. У тебя люди двадцать первого века почти равны богам. Летают на Луну, посылают железные конструкции на Марс, могут одной бомбой разрушить город, изобрели «Искусственный интеллект», который за них пишет, рисует и переводит.

— Ну, да уж! Равны они богам! Даже бессмертия физического не достигли. Хотя такие планы, конечно, есть. Я дальше, чем на 150 лет вперёд не вижу. Может быть, там и бессмертие не за горами.

— Вот именно, — сказал царь. — Про твою душевную болезнь давно уже слухов не было. И я не хочу, чтобы они возобновились!

Честно говоря, Саша мечтал немного заработать, ибо не сомневался, что книга станет мировым бестселлером.

— Ну, под псевдонимом же! — вздохнул Саша.

— Тебе уже бессмысленно брать псевдонимы, все поймут. Более того, твои политические прогнозы ещё хуже технических. У тебя целая глава о распаде империй!

— Но они распадутся!

— Даже, если так, не надо, чтобы все об этом знали. Про Европейский Союз у Бакунина вычитал?

— Мне не нужно вычитывать, — отчеканил Саша. — Я вижу.

— Может быть… — проговорил царь.

— Бакунин, видимо, тоже, — продолжил Саша, — но не так ясно, как я. Про «Евросоюз» — одна из немногих его реалистичных идей. ИИ, кстати, пишет паршиво и переводит так себе, а рисунки за ним надо редактировать. Но что там будет ещё через 50 лет, даже я не знаю. Может быть, если узнаю, буду так же шокирован, как ты сейчас.