Саша хотел было скромненько пристроиться в хвост, но Гогель решительно зашагал наверх. Дамы расступались и приседали в реверансах.

Открыл слуга.

Гостиная Штрауса была полностью заставлена цветами и благоухала розами. Сам хозяин встал навстречу. Колоритный пианист тоже был здесь и поднялся вслед за ним.

Саша преподнёс коробочку и пожал руку музыканту.

— Герр Штраус, спасибо вам огромное за сегодняшний концерт! Это было великолепно!

Австриец поблагодарил.

— Я говорил с отцом и о доме в Павловске и о дворянстве, — сказал Саша. — Здесь, конечно, удобно, но семейному человеку, мне кажется, нужен дом. Не мешают сочинению музыки паровозные гудки?

Маэстро улыбнулся и пожал плечами.

— Нет, Ваше Императорское Высочество! Мелодии льются из меня, как вода из крана. Несмотря ни на что.

— Отлично! По поводу остального. Папа́ пока не дал согласия, но и не отказал. Так что надежда есть. Представите вашего коллегу?

— Это Антон Рубинштейн, — сказал Штраус.

Помирились, значит? А то, вроде, Смирнитскую не поделили?

— Боже мой! — воскликнул Саша. — Сам Рубинштейн играл сегодня маленькую багатель Бетховена, которую я уже второй год тут пропагандирую!

И протянул руку Рубинштейну.

Великий пианист руку пожал, погрузив её в свою широкую лапу с короткими пальцами, такую нехарактерную для фортепьянного виртуоза, но кажется несколько смешался и посмотрел куда-то в сторону. Саша проследил за его взглядом. Там на стене висела афиша сегодняшнего концерта.

Она была черной-белой. В верхней части — арфа, увитая розами. Под ней надпись: «Царскосельская железная дорога». Ниже: «Павловский воксалъ». Ещё ниже — маленький чёрный паровозик с дымом из трубы и вагончиками. Потом крупно: «Оркестр господина капельмейстера Ивана Страуса». «Партия фортепьяно: Антон Рубинштейн». «Полная газовая иллюминация».

И, наконец: «Программа».

Программа Первого отделения начиналась с записи:

'Великий князь Александр Александрович.

«Ищу тебя», романс из «Повести о принцессе Милисенте»'.

Ну, ладно! Саша всё равно не помнил автора, к тому же до фильма «31 июня» всё равно никто не доживёт.

Второе отделение открывала фраза:

'Великий князь Александр Александрович.

«В одних садах цветёт миндаль…», романс на стихи Михаила Щербакова'.

Спасибо хоть за Щербакова. Надо дядю Костю с «Морским сборником» благодарить, ибо упомянули имя автора.

— Музыка тоже Щербакова, — заметил Саша. — Я только иногда исполняю под гитару.

— Хорошо, — кивнул «Иван Страус», — но в следующий раз.

— В этот раз, конечно, проехали, — согласился Саша.

А вот программа последнего третьего отделения оканчивалась так: «Великий князь Александр Александрович. „К Элизе“. Багатель в стиле Бетховена».

— Герр Штраус! — вздохнул Саша. — «К Элизе» — это действительно Бетховен. Просто пьеса не публиковалась при его жизни и потому мало известна. Но ведь опубликуют в конце концов, и я окажусь в неудобном положении. Давайте вы мне будете на согласование афиши высылать, если включаете в программу что-то из приписываемых мне вещей. Я ненавижу цензуру, но это вопрос авторского права, а не свободы слова.

— Приносим извинения, Ваше Императорское Высочество! — поклонился австриец. — Афишу составлял мой друг и издатель Август Лейброк, и у него даже сомнений не было в вашем авторстве. Все считают, что багатель ваша. В следующий раз исправим.

Когда великий князь ушёл, Иоганн Штраус открыл деревянную, инкрустированную эмалью, шкатулку и опустил туда его портрет рядом с бриллиантом от императрицы Александры Фёдоровны и сапфиром от великой княгини Александры Иосифовны.

А также скромными золотыми часами от австрийского кайзера.

С русской императрицей Штраус познакомился десять лет назад в Варшаве. «Ваши вальсы восхитительны», — сказала она и предрекла ему большое будущее. И подарила этот бриллиант. А он посвятил ей «Варшавскую польку».

Вальсы великой княгини он играл здесь, в Павловске, а потом посвятил ей «Александра-вальс».

И подумал, что Александру Александровичу тоже надо бы что-нибудь посвятить. Тем более, что так получилось.

Антон Григорьевич Рубинштейн с усмешкой наблюдал за коллегой. Он был тоже мог заполнить подобную шкатулку подарками от императора Николая Павловича, великой княгини Елены Павловны и европейских венценосных особ. Но всё приходилось относить в ломбард, где оно и пропадало, ибо выкупать было не на что.

Пятого июля, во вторник, с фельдъегерем прибыли письма из Либавы. В том числе от Никсы.

'Милый Саша! — писал Николай. — Уже неделю я здесь.

Генерал-губернатор Прибалтийского края князь Суворов устроил нам торжественный приём с почётным конвоем и триумфальной аркой с надписью: «Willkommen!»'.

«„Willkommen!“ — это „добро пожаловать“ по-немецки, — подумал Саша. — Но ведь Либава — это Лиепая. Латвия. А официальный язык — немецкий. О латышском ещё не слышал никто?»

«После обеда у Суворова нас пригласили на народный праздник в „Павильоне“, — продолжал Никса, — так они называют общественный сад. Там перед нами прошло факельное шествие, а местный любительский хор исполнил несколько музыкальных пьес, в том числе посвящённую нам кантату».

То есть Никсе, Алёшке и Николе. Понятно.

«Потом они пели гимн по-немецки и кричали 'ура».

Мне проехались с князем Суворовым в открытой коляске по ярко освещённым улицам. Все дома были украшены цветами и флагами.

В общем, нас встречали очень хорошо.

Я помню, как ты советовал не слишком верить проявлениям народной любви, но они кажутся искренними, так что трудно не обольщаться.

По пути в Либаву мы останавливались на один день в Ревеле, съехали на берег, посетили православный собор и лютеранскую церковь, гуляли по городу, потом поехали в Екатериненталь, где заходили во дворец и смотрели домик Петра Великого.

Он совсем маленький, в один этаж и четыре окна по фасаду. Под красной черепичной крышей. И внутри — скромные интерьеры и низкие полотки.

А в стене дворца сохранились три кирпича, собственноручно заложенные Петром Великим, когда стены стали покрывать штукатуркой, их оставили неоштукатуренными, и до сих пор так'.

Саша никогда не был в Таллине и плохо представлял, что за «Екатериненталь». По контексту было понятно, что какая-то царская резиденция.

'Теперь мы на море, — продолжал Николай. — Купаюсь дважды в день, утром и вечером, повторяю зимние и весенние лекции, занимаюсь Законом Божиим с протоиереем Рождественским, историей с Гриммом и математикой с Эвальдом. Французским меня мучает Рихтер.

А после занятий читаю вслух лекции Буслаева, подражая ему безбожно.

Вышел бы из меня петербургский профессор?

После вечернего купания мы собираемся на берегу, садимся на скамейки, и кто-нибудь читает вслух.

Потом беседуем, потом спорим, иногда до хрипоты.

Читали «Семейную хронику» и «Воспоминания» Сергея Аксакова. Там есть, что обсудить. Автор далеко не радикал, но слишком честен, чтобы быть беззубым.

Очень тебя не хватает, Сашка!'

'Милый мой братец Лис! — отвечал Саша. — Я рад, что в тебя не стреляют. Но ты там поосторожнее. Не верю я в любовь покорённых народов.

Спорить до хрипоты — это нормально. Главное, чтобы до дуэли не дошло. А то пойдёте стенка на стенку во славу консерваторов против либералов. Или под знаменем Запада против Славянского мира.

Но верю в твою рассудительность. Свобода слова должна проявляться мирно и без оружия.

Жаль, конечно, что меня с вами нет.

Честно говоря, ужасно завидую. Тем более, что плохо знаю эти места. Только в одном из моих снов о будущем как-то видел Ригу и Рижское взморье. Помню, что там воды по колено, что она заполнена солнцем, как прозрачный кристалл, от поверхности до дна: лучи его играют на волнах и освещают жёлтый песок.