— Делай что должно и будь, что будет, — сказал Петрашевский.

— Так хорошо говорить в дискуссионном клубе у себя в гостиной, под бутылочку шабли. Но человек, от которого реально что-то зависит, не может не думать о последствиях.

— Последствия не отменяют морали.

— Логики они тоже не отменяют. Речь идёт о совершенно реальных человеческих жизнях. Принцип национального самоопределения хорош, когда его соблюдают все.

— С другой стороны, весь этот национализм придуман либералами, — заметил Петрашевский.

— Ага! — усмехнулся Саша. — И здесь либералы виноваты!

— Социализм противоположен либерализму, поскольку является доктриной космополитической, стоящей выше национальностей. Для социалиста нет наций, есть только люди.

— Вы недооцениваете изворотливость человеческого ума, — заметил Саша. — Мы, наверное, не доживём, но будет и национал-социализм.

— Что за ерунда! Движение национальностей вредно успеху социализма, поскольку отвлекает силы общества от увеличения массы общественного благосостояния и заставляет прибегать к войне.

— Блестяще! — искренне сказала Саша. — Трудно не согласиться. Признаться, у меня были относительно вас некоторые планы, но я вас недооценивал. Похоже, у меня для вас найдётся гораздо больше работы, чем я думал. Кстати! Давайте я отдарюсь.

И Саша достал с полки один из экземпляров «Мира через 150 лет» и подал Петрашевскому.

— Это моя книга, к сожалению, полностью запрещённая папа́, так что, думаю, дар адекватный. Тираж, правда, не сжигали, но только потому, что не было тиража.

Петрашевский отрыл рукопись на первой странице и спросил:

— Подпишите?

Саша достал авторучку и подписал: «Петрашевскому М. В. (социалисту-революционеру) от Романова А. А. (антикоммуниста)».

Петрашевский с любопытством смотрел на изобретение. Потом прочитал надпись.

— Не думаю, что нас можно считать в полной мере революционерами, — заметил он. — Дискуссионный клуб не есть заговор.

— Мог бы стать партией, будь у нас парламент, — возразил Саша. — Вам, думаю, не всё понравится в моём опусе. Там очень нехорошо о социализме. Но будет, о чём подискутировать.

Там, в будущем, у Саши было много друзей весьма левых взглядов, и ему как-то удавалось с ними не подраться, даже, когда в пылу спора они объявляли его радикальным последователем Айн Рэнд, превзошедшим саму учительницу. Наверное, потому, что было понятно, что в обществе несвободы главный враг — это именно несвобода, а остальное — мелкие разногласия.

— Социализм — не единое течение, — заметил гость. — Социалисты сходятся только в том, что общественные отношения нужно сделать более правильными, поскольку сейчас мы наблюдаем полную нищету рядом с богатством, невозможность удовлетворения первых нужд при обилии средств к этому. В остальном социалисты расходятся.

— Я имел в виду под социализмом строй, основанный на общественной собственности на средства производства, — объяснил Саша. — Всё остальные способы перераспределения входят в понятие «социальное государство».

Он взял у Петрашевского свою рукопись, открыл на странице, где начиналась глава «Социальное государство» и протянул гостю.

— Вот! — прокомментировал он. — Социальные государства будут. И я ничего не имею против. Про социализм я пишу в другой главе «Тоталитарные общества».

— «Тоталитарные»?

— Общества тотальной несвободы. Про национал-социализм тоже там.

— Я слышал о ваших либеральных взглядах, — заметил Петрашевский.

И надел очки. Маленькие, круглые, в чёрной оправе и с тонкими металлическими дужками. Как у кота Базилио, только с прозрачными стёклами, за которыми сверкнули чёрные глаза.

— За общественную собственность коммунисты, — заметил собеседник. — Понимаете, всё различие социальных систем проистекает от тех явлений общественной жизни, которые поразили основателей больше всего. Коммунисты были поражены видом нищеты рядом с богатством и усмотрели в собственности главный источник общественных бедствий, а в отмене частной собственности — главное средство к уничтожению всех зол. Но бедность не оттого происходит, что есть богатые, а потому что человечество производит меньше ценностей, чем требуют общественные потребности. К тому же большие капиталы необходимы для изобретений и развития промышленности.

— Михаил Васильевич! Но вы только что сказали, что ресурсов достаточно.

— Вы внимательно слушаете, — заметил Петрашевский. — Для удовлетворения первых нужд ресурсов (как вы выразились) достаточно. Но общественные потребности их значительно превышают.

— То есть вы не сторонник общественной собственности?

— Я не сторонник полного превращения всей собственности в общественную. Система Фурье этого не требует, она за соединение выгод частного хозяйства с выгодами хозяйства в складчину. Гениальность Фурье в том, что он понял, как поставить человеческие страсти на службу общества, а не подавлять их.

— Я читал в ваших показаниях, точнее материалах дискуссионного клуба, о системе Фурье. Честно говоря, она мне кажется очень искусственной.

— Это всё, что вы о ней читали?

— Увы, да. Но я крайне скептичен по отношению к любым социалистическим учениям. Кто сказал, что практика — критерий истины?

— Я не встречал в такой формулировке.

— Не суть! Михаил Васильевич, сколько фаланстеров продержались больше десяти лет?

— Ни одного не было построено.

— Как? А тот, что в вашем имении?

— К социализму надо быть готовым. Я несколько поторопился. Сейчас я далёк от идеи немедленного применения системы Фурье к нашему общественному быту.

— Есть ли вообще удачные социалистические эксперименты?

— Конечно, — кивнул Петрашевский. — Посмотрите, в конце второго выпуска «Словаря».

— До «Ф» не дошли, — заметил Саша.

Словарь прерывался на букве «О».

— На «ов», — подсказал гость, — после «овации».

— «Овенизм»?

— Да, — кивнул Петрашевский.

Саша понятия не имел, что это.

Но в начале статьи приводилось имя основателя «Овенизма» в оригинале.

— А! — улыбнулся Саша. — Роберт Оуэн!

— Вы знаете, кто это?

— Если честно, очень приблизительно.

— Тогда, видимо, имеет смысл прочитать статью, — заметил Петрашевский.

— Чем я и занимаюсь.

Оуэн в изложении Петрашевского топил за ассоциации с общественной собственностью на средства производства.

— Долго не протянут, — заметил Саша. — Если рабочие инструменты передать в общественную собственность, на них будет всем плевать, рано или поздно они придут в негодность, и производство остановится.

— В конце статьи, — возразил гость. — Там об общине Нью-Ланарк в Шотландии, которая существует уже шесть десятилетий.

«По этому плану основана была Овеном в 1800 году промышленная колония в деревне Нью-Лэнарк(New Lanark) в Шотландии, — говорилось в статье, — и англичане вскоре назвали ее „Картиною удобства, счастия, опрятности и довольства“. Позже возникли колонии: Нью-Гармони(New Harmony) в Пенсильвании и Орбейстон(Orbiston) близ Глазгова».

— Более того, — продолжил Петрашевский, — ваш дед Николай Павлович приезжал в эту колонию, ещё будучи великим князем и был настолько впечатлён, что предложил Оуэну вместе с двумя миллионами английских рабочих переехать в Россию, если в Англии они лишние, ибо бедствия рабочего населения объясняли его чрезмерным размножением.

— Неожиданно, — прокомментировал Саша.

На этом фоне просьба Петрашевского к Николаю Первому выдать 200 тысяч рублей ассигнациями лидеру фурьеристов Консидерану на фаланстер под Парижем уже не казалась абсолютным безумием. Михаил Васильевич это в показаниях на следствии излагал…

— Да, дед обладал некоторой широтой души, — заметил Саша. — И что Оуэн?

— Категорически отказался.

— Почему-то я не удивлён, — сказал Саша. — Ну, кому нужна несвободная страна, где нужно жить с зашнурованным ртом и испрашивать разрешение властей не только на переезд в другую страну, но иногда и на путешествие внутри России. Если ты крестьянин, например. Будь побольше свободы, может быть, они бы и согласились. Удавалось же как-то Екатерине Алексеевне немцев к нам перевозить.